Неточные совпадения
Entre nous soit dit, [Между нами говоря (фр.).]
ничего не могу вообразить
себе комичнее того мгновения, когда Гоголь (тогдашний Гоголь!) прочел это выражение и… всё письмо!
— Никогда эти ваши люди не любили народа, не страдали за него и
ничем для него не пожертвовали, как бы ни воображали это сами,
себе в утеху! — угрюмо проворчал он, потупившись и нетерпеливо повернувшись на стуле.
Вместо того чтобы благородно стоять свидетельством, продолжать
собою пример, вы окружаете
себя какою-то сволочью, вы приобрели какие-то невозможные привычки, вы одряхлели, вы не можете обойтись без вина и без карт, вы читаете одного только Поль де Кока и
ничего не пишете, тогда как все они там пишут; всё ваше время уходит на болтовню.
— Это всё равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить
себя. Кто смеет убить
себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут всё, а дальше нет
ничего. Кто смеет убить
себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет и
ничего не будет. Но никто еще ни разу не сделал.
— Мне показалось еще за границей, что можно и мне быть чем-нибудь полезною. Деньги у меня свои и даром лежат, почему же и мне не поработать для общего дела? К тому же мысль как-то сама
собой вдруг пришла; я нисколько ее не выдумывала и очень ей обрадовалась; но сейчас увидала, что нельзя без сотрудника, потому что
ничего сама не умею. Сотрудник, разумеется, станет и соиздателем книги. Мы пополам: ваш план и работа, моя первоначальная мысль и средства к изданию. Ведь окупится книга?
Это
ничего, что я громко говорю; тех, которые не с нею говорят, она тотчас же перестает слушать и тотчас же бросается мечтать про
себя; именно бросается.
Он ходит и движется очень торопливо, но никуда не торопится. Кажется,
ничто не может привести его в смущение; при всяких обстоятельствах и в каком угодно обществе он останется тот же. В нем большое самодовольство, но сам он его в
себе не примечает нисколько.
— Я все пять лет только и представляла
себе, как онвойдет. Встаньте сейчас и уйдите за дверь, в ту комнату. Я буду сидеть, как будто
ничего не ожидая, и возьму в руки книжку, и вдруг вы войдите после пяти лет путешествия. Я хочу посмотреть, как это будет.
Надо сказать, со времени воскресного утра и обморока они оба хоть и встречались не раз, но друг к другу не подходили и
ничего между
собою не сказали.
— Я
ничего не понимаю по-латыни, — проговорила Варвара Петровна, изо всех сил скрепляя
себя.
— Это не уговор и не обязанность, я
ничем не вязал
себя, с вашей стороны ошибка.
Арина Прохоровна, видная дама лет двадцати семи,
собою недурная, несколько растрепанная, в шерстяном непраздничном платье зеленоватого оттенка, сидела, обводя смелыми очами гостей и как бы спеша проговорить своим взглядом: «Видите, как я совсем
ничего не боюсь».
—
Ничего, продолжайте, я не слушаю, — крикнул Верховенский, наливая
себе рюмку.
— Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187… года, были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие
себе,
ничего ровно не понимавшие в естественной науке и в том странном животном, которое называется человеком.
А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый, как бог,
ничего для
себя не ищущий, с ореолом жертвы, «скрывающийся».
Проснувшись около десяти часов, он вдруг дико вскочил с постели, разом вспомнил всё и плотно ударил
себя ладонью по лбу: ни завтрака, ни Блюма, ни полицеймейстера, ни чиновника, явившегося напомнить, что члены — ского собрания ждут его председательства в это утро, он не принял, он
ничего не слышал и не хотел понимать, а побежал как шальной на половину Юлии Михайловны.
Только лишь произнес он несколько слов, вдруг кто-то громко позволил
себе засмеяться, — вероятно, какой-нибудь неопытный дурачок, не видавший еще
ничего светского, и притом при врожденной смешливости.
«Не может быть, чтоб тут
ничего больше не было», — говорит
себе всякий и ищет секрета, видит тайну, хочет прочесть между строчками — эффект достигнут!
— Нет, уж обойдитесь как-нибудь без прав; не завершайте низость вашего предположения глупостью. Вам сегодня не удается. Кстати, уж не боитесь ли вы и светского мнения и что вас за это «столько счастья» осудят? О, коли так, ради бога не тревожьте
себя. Вы ни в чем тут не причина и никому не в ответе. Когда я отворяла вчера вашу дверь, вы даже не знали, кто это входит. Тут именно одна моя фантазия, как вы сейчас выразились, и более
ничего. Вы можете всем смело и победоносно смотреть в глаза.
— Лиза! — вскричал он, — я
ничего не умею, но не отгоняйте меня от
себя!
Лиза, прорывавшаяся сквозь толпу, не видя и не замечая
ничего кругом
себя, словно горячечная, словно убежавшая из больницы, разумеется, слишком скоро обратила на
себя внимание: громко заговорили и вдруг завопили.
Разумеется,
ничего бы не достиг, а предал бы просто
себя.
Я
ничего не понимаю, в чем у вас там фантазия
себя умертвить.
«Любопытная какая бабенка, — злился про
себя Степан Трофимович, — и как они меня рассматривают… mais, enfin [но, наконец (фр.).]… Одним словом, странно, что я точно виноват пред ними, а я
ничего не виноват пред ними».
Само
собою, что ее в то же утро обеспокоили, как бывшую повитуху родильницы; но немногого добились: она очень дельно и хладнокровно рассказала всё, что сама видела и слышала у Шатова, но о случившейся истории отозвалась, что
ничего в ней не знает и не понимает.
Неточные совпадения
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! //
Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж
собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, // Меня стесняет сожаленье; // Простите мне: я так люблю // Татьяну милую мою!
Стал вновь читать он без разбора. // Прочел он Гиббона, Руссо, // Манзони, Гердера, Шамфора, // Madame de Staёl, Биша, Тиссо, // Прочел скептического Беля, // Прочел творенья Фонтенеля, // Прочел из наших кой-кого, // Не отвергая
ничего: // И альманахи, и журналы, // Где поученья нам твердят, // Где нынче так меня бранят, // А где такие мадригалы //
Себе встречал я иногда: // Е sempre bene, господа.
Кого ж любить? Кому же верить? // Кто не изменит нам один? // Кто все дела, все речи мерит // Услужливо на наш аршин? // Кто клеветы про нас не сеет? // Кто нас заботливо лелеет? // Кому порок наш не беда? // Кто не наскучит никогда? // Призрака суетный искатель, // Трудов напрасно не губя, // Любите самого
себя, // Достопочтенный мой читатель! // Предмет достойный:
ничего // Любезней, верно, нет его.
Зато и пламенная младость // Не может
ничего скрывать. // Вражду, любовь, печаль и радость // Она готова разболтать. // В любви считаясь инвалидом, // Онегин слушал с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал
себя; // Свою доверчивую совесть // Он простодушно обнажал. // Евгений без труда узнал // Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно не новыми для нас.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я
ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь
себе представить, как я вся перетревожилась.