Неточные совпадения
Мало-помалу она так его вымуштровала, что он уже и сам
не смел напоминать о вчерашнем, а только заглядывал ей некоторое время в глаза.
Замечу от себя, что действительно у многих особ в генеральских чинах есть привычка смешно говорить: «Я служил государю моему…», то есть точно у них
не тот же государь, как и у нас, простых государевых подданных, а особенный, ихний.
«Ну, всё вздор! — решила Варвара Петровна, складывая и это письмо. — Коль до рассвета афинские вечера, так
не сидит же по двенадцати часов за книгами. Спьяну, что ль, написал? Эта Дундасова как
смеет мне посылать поклоны? Впрочем, пусть его погуляет…»
— Все вы из «недосиженных», — шутливо
замечал он Виргинскому, — все подобные вам, хотя в вас, Виргинский, я и
не замечал той огра-ни-чен-ности, какую встречал в Петербурге chez ces séminaristes, [у этих семинаристов (фр.).] но все-таки вы «недосиженные». Шатову очень хотелось бы высидеться, но и он недосиженный.
Кажется, что-то в этом роде, буквально
не помню. Варвара Петровна раз подслушала и крикнула ему: «Вздор, вздор!» — и вышла во гневе. Липутин, при этом случившийся, язвительно
заметил Степану Трофимовичу...
— Cher ami, [Дорогой друг (фр.).] — благодушно
заметил ему Степан Трофимович, — поверьте, что это(он повторил жест вокруг шеи) нисколько
не принесет пользы ни нашим помещикам, ни всем нам вообще. Мы и без голов ничего
не сумеем устроить, несмотря на то что наши головы всего более и мешают нам понимать.
Он
не раз пробуждал своего десяти — или одиннадцатилетнего друга ночью, единственно чтоб излить пред ним в слезах свои оскорбленные чувства или открыть ему какой-нибудь домашний секрет,
не замечая, что это совсем уже непозволительно.
Он был
не очень разговорчив, изящен без изысканности, удивительно скромен и в то же время
смел и самоуверен, как у нас никто.
Варвара Петровна уже давно с содроганием смотрела на такое низкое направление знакомств Николая Всеволодовича, но
заметить ему ничего
не смела на этот счет.
Алеша и полковник еще
не успели ничего понять, да им и
не видно было и до конца казалось, что те шепчутся; а между тем отчаянное лицо старика их тревожило. Они смотрели выпуча глаза друг на друга,
не зная, броситься ли им на помощь, как было условлено, или еще подождать. Nicolas
заметил, может быть, это и притиснул ухо побольнее.
— Ба, ба! что я вижу! — вскричал Nicolas, вдруг
заметив на самом видном месте, на столе, том Консидерана. — Да уж
не фурьерист ли вы? Ведь чего доброго! Так разве это
не тот же перевод с французского? — засмеялся он, стуча пальцами в книгу.
Теперь, когда Лизавете Николаевне было уже около двадцати двух лет, за нею
смело можно было считать до двухсот тысяч рублей одних ее собственных денег,
не говоря уже о состоянии, которое должно было ей достаться со временем после матери,
не имевшей детей во втором супружестве.
Заметила она, что тот с Дашей иногда говорит, ну и стала беситься, тут уж и мне, матушка, житья
не стало.
— А ты
мети, пятнадцать раз в день
мети! Дрянная у вас зала (когда вышли в залу). Затворите крепче двери, она станет подслушивать. Непременно надо обои переменить. Я ведь вам присылала обойщика с образчиками, что же вы
не выбрали? Садитесь и слушайте. Садитесь же, наконец, прошу вас. Куда же вы? Куда же вы? Куда же вы!
Правда и то, что и сами эти господа таланты средней руки, на склоне почтенных лет своих, обыкновенно самым жалким образом у нас исписываются, совсем даже и
не замечая того.
Но седые старички
не замечают того и сердятся.
Проклятие на эту минуту: я, кажется, оробел и смотрел подобострастно! Он мигом всё это
заметил и, конечно, тотчас же всё узнал, то есть узнал, что мне уже известно, кто он такой, что я его читал и благоговел пред ним с самого детства, что я теперь оробел и смотрю подобострастно. Он улыбнулся, кивнул еще раз головой и пошел прямо, как я указал ему.
Не знаю, для чего я поворотил за ним назад;
не знаю, для чего я пробежал подле него десять шагов. Он вдруг опять остановился.
— Извозчики? извозчики всего ближе отсюда… у собора стоят, там всегда стоят, — и вот я чуть было
не повернулся бежать за извозчиком. Я подозреваю, что он именно этого и ждал от меня. Разумеется, я тотчас же опомнился и остановился, но движение мое он
заметил очень хорошо и следил за мною всё с тою же скверною улыбкой. Тут случилось то, чего я никогда
не забуду.
—
Не беспокойтесь, я сам, — очаровательно проговорил он, то есть когда уже вполне
заметил, что я
не подниму ему ридикюль, поднял его, как будто предупреждая меня, кивнул еще раз головой и отправился своею дорогой, оставив меня в дураках.
— О поручении вы прибавили, — резко
заметил гость, — поручения совсем
не бывало, а Верховенского я, вправде, знаю. Оставил в X—ской губернии, десять дней пред нами.
Степан Трофимович машинально подал руку и указал садиться; посмотрел на меня, посмотрел на Липутина и вдруг, как бы опомнившись, поскорее сел сам, но всё еще держа в руке шляпу и палку и
не замечая того.
— Нет,
заметьте,
заметьте, — подхватил Липутин, как бы и
не слыхав Степана Трофимовича, — каково же должно быть волнение и беспокойство, когда с таким вопросом обращаются с такой высоты к такому человеку, как я, да еще снисходят до того, что сами просят секрета. Это что же-с? Уж
не получили ли известий каких-нибудь о Николае Всеволодовиче неожиданных?
— Я
не знаю… известий никаких… я несколько дней
не видался, но… но
замечу вам… — лепетал Степан Трофимович, видимо едва справляясь со своими мыслями, — но
замечу вам, Липутин, что если вам передано конфиденциально, а вы теперь при всех…
А
не заметили ли вы в течение лет, говорю, некоторого, говорю, как бы уклонения идей, или особенного оборота мыслей, или некоторого, говорю, как бы, так сказать, помешательства?
Степан Трофимович постоял с минуту в раздумье, как-то
не глядя посмотрел на меня, взял свою шляпу, палку и тихо пошел из комнаты. Я опять за ним, как и давеча. Выходя из ворот, он,
заметив, что я провожаю его, сказал...
— Он это про головы сам выдумал, из книги, и сам сначала мне говорил, и понимает худо, а я только ищу причины, почему люди
не смеют убить себя; вот и всё. И это всё равно.
— Как
не смеют? Разве мало самоубийств?
— Это всё равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен
сметь убить себя. Кто
смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут всё, а дальше нет ничего. Кто
смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога
не будет и ничего
не будет. Но никто еще ни разу
не сделал.
—
Не успеет, может быть, —
заметил я.
— А, и этот! — взревел он опять,
заметив Кириллова, который всё еще
не уходил с своим фонарем; он поднял было кулак, но тотчас опустил его.
— Да ведь это же гимн! Это гимн, если ты
не осел! Бездельники
не понимают! Стой! — уцепился он за мое пальто, хотя я рвался изо всех сил в калитку. — Передай, что я рыцарь чести, а Дашка… Дашку я двумя пальцами… крепостная раба и
не смеет…
—
Заметьте эту раздражительную фразу в конце о формальности. Бедная, бедная, друг всей моей жизни! Признаюсь, это внезапноерешение судьбы меня точно придавило… Я, признаюсь, всё еще надеялся, а теперь tout est dit, [всё решено (фр.).] я уж знаю, что кончено; c’est terrible. [это ужасно (фр.).] О, кабы
не было совсем этого воскресенья, а всё по-старому: вы бы ходили, а я бы тут…
— Я раньше как к трем часам
не могу у вас завтра быть, —
заметил я, несколько опомнившись.
— Странно, что это у нас
не только заходит в голову, но и исполняется, —
заметил я.
Губернаторша пошла к кресту первая, но,
не дойдя двух шагов, приостановилась, видимо желая уступить дорогу Варваре Петровне, с своей стороны подходившей слишком уж прямо и как бы
не замечая никого впереди себя.
Необычайная учтивость губернаторши, без сомнения, заключала в себе явную и остроумную в своем роде колкость; так все поняли; так поняла, должно быть, и Варвара Петровна; но по-прежнему никого
не замечая и с самым непоколебимым видом достоинства приложилась она ко кресту и тотчас же направилась к выходу.
Поспешу
заметить здесь, по возможности вкратце, что Варвара Петровна хотя и стала в последние годы излишне, как говорили, расчетлива и даже скупенька, но иногда
не жалела денег собственно на благотворительность.
— Вы дрожите, вам холодно? —
заметила вдруг Варвара Петровна и, сбросив с себя свой бурнус, на лету подхваченный лакеем, сняла с плеч свою черную (очень
не дешевую) шаль и собственными руками окутала обнаженную шею всё еще стоявшей на коленях просительницы.
— Как! Вы хромаете! — вскричала Варвара Петровна совершенно как в испуге и побледнела. (Все тогда это
заметили, но
не поняли…)
Варвара Петровна безмолвно смотрела на нее широко открытыми глазами и слушала с удивлением. В это мгновение неслышно отворилась в углу боковая дверь, и появилась Дарья Павловна. Она приостановилась и огляделась кругом; ее поразило наше смятение. Должно быть, она
не сейчас различила и Марью Тимофеевну, о которой никто ее
не предуведомил. Степан Трофимович первый
заметил ее, сделал быстрое движение, покраснел и громко для чего-то возгласил: «Дарья Павловна!», так что все глаза разом обратились на вошедшую.
— То есть
не по-братски, а единственно в том смысле, что я брат моей сестре, сударыня, и поверьте, сударыня, — зачастил он, опять побагровев, — что я
не так необразован, как могу показаться с первого взгляда в вашей гостиной. Мы с сестрой ничто, сударыня, сравнительно с пышностию, которую здесь
замечаем. Имея к тому же клеветников. Но до репутации Лебядкин горд, сударыня, и… и… я приехал отблагодарить… Вот деньги, сударыня!
— Сударыня, сударыня! — вскочил он вдруг опять, вероятно и
не замечая того и ударяя себя в грудь, — здесь, в этом сердце, накипело столько, столько, что удивится сам бог, когда обнаружится на Страшном суде!
Тут у меня еще
не докончено, но всё равно, словами! — трещал капитан. — Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лохань всю комедию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но
заметьте,
заметьте, сударыня, таракан
не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: «Почему?» — вскричал он торжествуя: — «Та-ра-кан
не ропщет!» Что же касается до Никифора, то он изображает природу, — прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по комнате.
Заметьте же,
заметьте наконец, что
не ропщет, и познайте великий дух!
— Ах, Лизавета Николаевна, как я рад, что встречаю вас с первого же шагу, очень рад пожать вашу руку, — быстро подлетел он к ней, чтобы подхватить протянувшуюся к нему ручку весело улыбнувшейся Лизы, — и, сколько
замечаю, многоуважаемая Прасковья Ивановна тоже
не забыла, кажется, своего «профессора» и даже на него
не сердится, как всегда сердилась в Швейцарии.
И до того было сильно всегдашнее, неодолимое влияние его на мать, что она и тут
не посмела отдернуть руки.
У бедной была своя забота: она поминутно поворачивала голову к Лизе и смотрела на нее в безотчетном страхе, а встать и уехать и думать уже
не смела, пока
не подымется дочь.
Там вообще над нею смеялись, но прежде она вовсе
не замечала того.
— И
заметьте, он вовсе
не так богат, как вы думаете; богата я, а
не он, а он у меня тогда почти вовсе
не брал.