Неточные совпадения
Я даже так думаю,
что под конец его все и везде позабыли; но уже никак ведь нельзя сказать,
что и прежде совсем
не знали.
Я только теперь, на днях,
узнал, к величайшему моему удивлению, но зато уже в совершенной достоверности,
что Степан Трофимович проживал между нами, в нашей губернии,
не только
не в ссылке, как принято было у нас думать, но даже и под присмотром никогда
не находился.
Не знаю, верно ли, но утверждали еще,
что в Петербурге было отыскано в то же самое время какое-то громадное, противоестественное и противогосударственное общество, человек в тринадцать, и чуть
не потрясшее здание.
Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться
не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожалуй, умрет, если это случится. Я положительно
знаю,
что Степан Трофимович несколько раз, и иногда после самых интимных излияний глаз на глаз с Варварой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал с дивана и начинал колотить кулаками в стену.
Бог
знает как тут судить, но вероятнее,
что ничего и
не начиналось в сердце Варвары Петровны такого,
что могло бы оправдать вполне подозрения Степана Трофимовича.
До управляющих было до невероятности высоко, но его они встретили радушно, хотя, конечно, никто из них ничего о нем
не знал и
не слыхивал кроме того,
что он «представляет идею».
Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, — впрочем, скорее по художественности своей натуры,
чем из благодарности. «Клянусь же вам и пари держу, — говорил он мне сам (но только мне и по секрету), —
что никто-то изо всей этой публики
знать не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание замечательное: стало быть, был же в нем острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение, несмотря на всё свое упоение; и, стало быть,
не было в нем острого ума, если он даже девять лет спустя
не мог вспомнить о том без ощущения обиды.
Его заставили подписаться под двумя или тремя коллективными протестами (против
чего — он и сам
не знал); он подписался.
— Нельзя любить то,
чего не знаешь, а они ничего в русском народе
не смыслили!
Узнали наконец, посторонними путями,
что он опять в Петербурге, но
что в прежнем обществе его уже
не встречали вовсе; он куда-то как бы спрятался.
Наш принц вдруг, ни с того ни с сего, сделал две-три невозможные дерзости разным лицам, то есть главное именно в том состояло,
что дерзости эти совсем неслыханные, совершенно ни на
что не похожие, совсем
не такие, какие в обыкновенном употреблении, совсем дрянные и мальчишнические, и черт
знает для
чего, совершенно без всякого повода.
Губернатора, как нарочно,
не случилось тогда в городе; он уехал неподалеку крестить ребенка у одной интересной и недавней вдовы, оставшейся после мужа в интересном положении; но
знали,
что он скоро воротится.
— Уж
не знаю, каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину,
что он умней во всем городе”, так ты им тотчас на то
не забудь: “Сами оченно хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с…”»
Алеша и полковник еще
не успели ничего понять, да им и
не видно было и до конца казалось,
что те шепчутся; а между тем отчаянное лицо старика их тревожило. Они смотрели выпуча глаза друг на друга,
не зная, броситься ли им на помощь, как было условлено, или еще подождать. Nicolas заметил, может быть, это и притиснул ухо побольнее.
О господине Ставрогине вся главная речь впереди; но теперь отмечу, ради курьеза,
что из всех впечатлений его, за всё время, проведенное им в нашем городе, всего резче отпечаталась в его памяти невзрачная и чуть
не подленькая фигурка губернского чиновничишка, ревнивца и семейного грубого деспота, скряги и процентщика, запиравшего остатки от обеда и огарки на ключ, и в то же время яростного сектатора бог
знает какой будущей «социальной гармонии», упивавшегося по ночам восторгами пред фантастическими картинами будущей фаланстеры, в ближайшее осуществление которой в России и в нашей губернии он верил как в свое собственное существование.
— Административный восторг?
Не знаю,
что такое.
— Так я и
знала! Я в Швейцарии еще это предчувствовала! — раздражительно вскричала она. — Теперь вы будете
не по шести, а по десяти верст ходить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы
не то
что постарели, вы одряхлели… вы поразили меня, когда я вас увидела давеча, несмотря на ваш красный галстук… quelle idée rouge! [
что за дикая выдумка! (фр.)] Продолжайте о фон Лембке, если в самом деле есть
что сказать, и кончите когда-нибудь, прошу вас; я устала.
— Я даже меры принял. Когда про вас «до-ло-жили»,
что вы «управляли губернией», vous savez, [вы
знаете (фр.).] — он позволил себе выразиться,
что «подобного более
не будет».
Варвара Петровна давно уже
знала,
что он от меня ничего
не скрывает.
Mais, entre nous soit dit, [Но, между нами говоря (фр.).]
что же и делать человеку, которому предназначено стоять «укоризной», как
не лежать, —
знает ли она это?
— От Лизаветы, по гордости и по строптивости ее, я ничего
не добилась, — заключила Прасковья Ивановна, — но видела своими глазами,
что у ней с Николаем Всеволодовичем что-то произошло.
Не знаю причин, но, кажется, придется вам, друг мой Варвара Петровна, спросить о причинах вашу Дарью Павловну. По-моему, так Лиза была обижена. Рада-радешенька,
что привезла вам наконец вашу фаворитку и сдаю с рук на руки: с плеч долой.
— Так я и
знала!
Знай, Дарья,
что я никогда
не усомнюсь в тебе. Теперь сиди и слушай. Перейди на этот стул, садись напротив, я хочу всю тебя видеть. Вот так. Слушай, — хочешь замуж?
— Дура ты! — накинулась она на нее, как ястреб, — дура неблагодарная!
Что у тебя на уме? Неужто ты думаешь,
что я скомпрометирую тебя хоть чем-нибудь, хоть на столько вот! Да он сам на коленках будет ползать просить, он должен от счастья умереть, вот как это будет устроено! Ты ведь
знаешь же,
что я тебя в обиду
не дам! Или ты думаешь,
что он тебя за эти восемь тысяч возьмет, а я бегу теперь тебя продавать? Дура, дура, все вы дуры неблагодарные! Подай зонтик!
Она объяснила ему всё сразу, резко и убедительно. Намекнула и о восьми тысячах, которые были ему дозарезу нужны. Подробно рассказала о приданом. Степан Трофимович таращил глаза и трепетал. Слышал всё, но ясно
не мог сообразить. Хотел заговорить, но всё обрывался голос.
Знал только,
что всё так и будет, как она говорит,
что возражать и
не соглашаться дело пустое, а он женатый человек безвозвратно.
— Но к завтраму вы отдохнете и обдумаете. Сидите дома, если
что случится, дайте
знать, хотя бы ночью. Писем
не пишите, и читать
не буду. Завтра же в это время приду сама, одна, за окончательным ответом, и надеюсь,
что он будет удовлетворителен. Постарайтесь, чтобы никого
не было и чтобы сору
не было, а это на
что похоже? Настасья, Настасья!
Неужели тоже от сентиментальности?» Я
не знаю, есть ли правда в этом замечании Степана Трофимовича; я
знаю только,
что Петруша имел некоторые сведения о продаже рощи и о прочем, а Степан Трофимович
знал,
что тот имеет эти сведения.
Накануне вы с нею переговорите, если надо будет; а на вашем вечере мы
не то
что объявим или там сговор какой-нибудь сделаем, а только так намекнем или дадим
знать, безо всякой торжественности.
Я
знал вперед,
что он ни одному слову моему
не поверит, непременно вообразит себе,
что тут секрет, который, собственно, от него одного хотят скрыть, и только
что я выйду от него, тотчас же пустится по всему городу разузнавать и сплетничать.
Когда я, в тот же вечер, передал Степану Трофимовичу о встрече утром с Липутиным и о нашем разговоре, — тот, к удивлению моему, чрезвычайно взволновался и задал мне дикий вопрос: «
Знает Липутин или нет?» Я стал ему доказывать,
что возможности
не было
узнать так скоро, да и
не от кого; но Степан Трофимович стоял на своем.
— Вот верьте или нет, — заключил он под конец неожиданно, — а я убежден,
что ему
не только уже известно всё со всеми подробностями о нашемположении, но
что он и еще что-нибудь сверх того
знает, что-нибудь такое,
чего ни вы, ни я еще
не знаем, а может быть, никогда и
не узнаем, или
узнаем, когда уже будет поздно, когда уже нет возврата!..
Проклятие на эту минуту: я, кажется, оробел и смотрел подобострастно! Он мигом всё это заметил и, конечно, тотчас же всё
узнал, то есть
узнал,
что мне уже известно, кто он такой,
что я его читал и благоговел пред ним с самого детства,
что я теперь оробел и смотрю подобострастно. Он улыбнулся, кивнул еще раз головой и пошел прямо, как я указал ему.
Не знаю, для
чего я поворотил за ним назад;
не знаю, для
чего я пробежал подле него десять шагов. Он вдруг опять остановился.
Он вдруг уронил крошечный сак, который держал в своей левой руке. Впрочем, это был
не сак, а какая-то коробочка, или, вернее, какой-то портфельчик, или, еще лучше, ридикюльчик, вроде старинных дамских ридикюлей, впрочем
не знаю,
что это было, но
знаю только,
что я, кажется, бросился его поднимать.
— Никакого тут деликатнейшего дела нет, и даже это стыдно, а я
не вам кричал,
что «вздор», а Липутину, зачем он прибавляет. Извините меня, если на свое имя приняли. Я Шатова
знаю, а жену его совсем
не знаю… совсем
не знаю!
Я, который изучил мою бедную Россию как два мои пальца, а русскому народу отдал всю мою жизнь, я могу вас заверить,
что он русского народа
не знает, и вдобавок…
В один миг припомнилась мне его догадка о том,
что Липутин
знает в нашем деле
не только больше нашего, но и еще что-нибудь,
чего мы сами никогда
не узнаем.
—
Знал бы только,
что это вас так фраппирует, так я бы совсем и
не начал-с… А я-то ведь думал,
что вам уже всё известно от самой Варвары Петровны!
— Я
не знаю… известий никаких… я несколько дней
не видался, но… но замечу вам… — лепетал Степан Трофимович, видимо едва справляясь со своими мыслями, — но замечу вам, Липутин,
что если вам передано конфиденциально, а вы теперь при всех…
— Я еще его
не поил-с, да и денег таких он
не стоит, со всеми его тайнами, вот
что они для меня значат,
не знаю, как для вас. Напротив, это он деньгами сыплет, тогда как двенадцать дней назад ко мне приходил пятнадцать копеек выпрашивать, и это он меня шампанским поит, а
не я его. Но вы мне мысль подаете, и коли надо будет, то и я его напою, и именно чтобы разузнать, и может, и разузнаю-с… секретики все ваши-с, — злобно отгрызнулся Липутин.
Она казалась гордою, а иногда даже дерзкою;
не знаю, удавалось ли ей быть доброю; но я
знаю,
что она ужасно хотела и мучилась тем, чтобы заставить себя быть несколько доброю.
— Почему мне в этакие минуты всегда становится грустно, разгадайте, ученый человек? Я всю жизнь думала,
что и бог
знает как буду рада, когда вас увижу, и всё припомню, и вот совсем как будто
не рада, несмотря на то
что вас люблю… Ах, боже, у него висит мой портрет! Дайте сюда, я его помню, помню!
У него действительно висели на стене,
не знаю для
чего, два ятагана накрест, а над ними настоящая черкесская шашка. Спрашивая, она так прямо на меня посмотрела,
что я хотел было что-то ответить, но осекся. Степан Трофимович догадался наконец и меня представил.
— А конфидента под рукой
не случилось, а Настасья подвернулась, — ну и довольно! А у той целый город кумушек! Ну да полноте, ведь это всё равно; ну пусть
знают, даже лучше. Скорее же приходите, мы обедаем рано… Да, забыла, — уселась она опять, — слушайте,
что такое Шатов?
— Я сама слышала,
что он какой-то странный. Впрочем,
не о том. Я слышала,
что он
знает три языка, и английский, и может литературною работой заниматься. В таком случае у меня для него много работы; мне нужен помощник, и
чем скорее, тем лучше. Возьмет он работу или нет? Мне его рекомендовали…
— А станьте вправду, и пока висит, вы будете очень бояться,
что больно. Всякий первый ученый, первый доктор, все, все будут очень бояться. Всякий будет
знать,
что не больно, и всякий будет очень бояться,
что больно.
— Это всё равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана
узнал. Дальше нет свободы; тут всё, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать,
что бога
не будет и ничего
не будет. Но никто еще ни разу
не сделал.
— Вы думаете? — улыбнулся он с некоторым удивлением. — Почему же? Нет, я… я
не знаю, — смешался он вдруг, —
не знаю, как у других, и я так чувствую,
что не могу, как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом думает. Я
не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня бог всю жизнь мучил, — заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.
— Разве я неправильно?
Не знаю. Нет,
не потому,
что за границей. Я так всю жизнь говорил… мне всё равно.
— Проиграете! — захохотал Липутин. — Влюблен, влюблен как кошка, а
знаете ли,
что началось ведь с ненависти. Он до того сперва возненавидел Лизавету Николаевну за то,
что она ездит верхом,
что чуть
не ругал ее вслух на улице; да и ругал же! Еще третьего дня выругал, когда она проезжала, — к счастью,
не расслышала, и вдруг сегодня стихи!
Знаете ли,
что он хочет рискнуть предложение? Серьезно, серьезно!
— А вот же вам в наказание и ничего
не скажу дальше! А ведь как бы вам хотелось услышать? Уж одно то,
что этот дуралей теперь
не простой капитан, а помещик нашей губернии, да еще довольно значительный, потому
что Николай Всеволодович ему всё свое поместье, бывшие свои двести душ на днях продали, и вот же вам бог,
не лгу! сейчас
узнал, но зато из наивернейшего источника. Ну, а теперь дощупывайтесь-ка сами; больше ничего
не скажу; до свиданья-с!
— Заметьте эту раздражительную фразу в конце о формальности. Бедная, бедная, друг всей моей жизни! Признаюсь, это внезапноерешение судьбы меня точно придавило… Я, признаюсь, всё еще надеялся, а теперь tout est dit, [всё решено (фр.).] я уж
знаю,
что кончено; c’est terrible. [это ужасно (фр.).] О, кабы
не было совсем этого воскресенья, а всё по-старому: вы бы ходили, а я бы тут…