Неточные совпадения
В одном сатирическом английском романе прошлого столетия некто Гулливер, возвратясь из страны лилипутов, где люди были
всего в какие-нибудь два вершка росту, до того приучился считать себя между ними великаном, что, и ходя по улицам Лондона, невольно кричал прохожим и экипажам, чтоб они пред ним сворачивали и остерегались, чтоб он как-нибудь их
не раздавил, воображая, что он
всё еще великан, а они маленькие.
Я даже так думаю, что под конец его
все и везде позабыли; но уже никак ведь нельзя сказать, что и прежде совсем
не знали.
Бесспорно, что и он некоторое время принадлежал к знаменитой плеяде иных прославленных деятелей нашего прошедшего поколения, и одно время, — впрочем,
всего только одну самую маленькую минуточку, — его имя многими тогдашними торопившимися людьми произносилось чуть
не наряду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского и только что начинавшего тогда за границей Герцена.
Успел же прочесть
всего только несколько лекций, и, кажется, об аравитянах; успел тоже защитить блестящую диссертацию о возникавшем было гражданском и ганзеатическом значении немецкого городка Ганау, в эпоху между 1413 и 1428 годами, а вместе с тем и о тех особенных и неясных причинах, почему значение это вовсе
не состоялось.
Сцена открывается хором женщин, потом хором мужчин, потом каких-то сил, и в конце
всего хором душ, еще
не живших, но которым очень бы хотелось пожить.
А если говорить
всю правду, то настоящею причиной перемены карьеры было еще прежнее и снова возобновившееся деликатнейшее предложение ему от Варвары Петровны Ставрогиной, супруги генерал-лейтенанта и значительной богачки, принять на себя воспитание и
всё умственное развитие ее единственного сына, в качестве высшего педагога и друга,
не говоря уже о блистательном вознаграждении.
Внезапная же смерть и второй супруги,
не прожившей с ним и году, устроила
всё окончательно.
Исследований
не оказалось; но зато оказалось возможным простоять
всю остальную жизнь, более двадцати лет, так сказать, «воплощенной укоризной» пред отчизной, по выражению народного поэта...
Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят,
всю жизнь так живут, а между тем расстаться
не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожалуй, умрет, если это случится. Я положительно знаю, что Степан Трофимович несколько раз, и иногда после самых интимных излияний глаз на глаз с Варварой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал с дивана и начинал колотить кулаками в стену.
Он
не только ко мне прибегал, но неоднократно описывал
всё это ей самой в красноречивейших письмах и признавался ей, за своею полною подписью, что
не далее как, например, вчера он рассказывал постороннему лицу, что она держит его из тщеславия, завидует его учености и талантам; ненавидит его и боится только выказать свою ненависть явно, в страхе, чтоб он
не ушел от нее и тем
не повредил ее литературной репутации; что вследствие этого он себя презирает и решился погибнуть насильственною смертью, а от нее ждет последнего слова, которое
всё решит, и пр., и пр.,
всё в этом роде.
— Нельзя… честнее… долг… я умру, если
не признаюсь ей во
всем, во
всем! — отвечал он чуть
не в горячке и послал-таки письмо.
Затем, выдержав своего друга
весь день без ответа, встречалась с ним как ни в чем
не бывало, будто ровно ничего вчера особенного
не случилось.
Крикнул он негромко и даже изящно; даже, может быть, восторг был преднамеренный, а жест нарочно заучен пред зеркалом, за полчаса пред чаем; но, должно быть, у него что-нибудь тут
не вышло, так что барон позволил себе чуть-чуть улыбнуться, хотя тотчас же необыкновенно вежливо ввернул фразу о всеобщем и надлежащем умилении
всех русских сердец ввиду великого события.
Только два раза во
всю свою жизнь сказала она ему: «Я вам этого никогда
не забуду!» Случай с бароном был уже второй случай; но и первый случай в свою очередь так характерен и, кажется, так много означал в судьбе Степана Трофимовича, что я решаюсь и о нем упомянуть.
Так как она никогда ни разу потом
не намекала ему на происшедшее и
всё пошло как ни в чем
не бывало, то он
всю жизнь наклонен был к мысли, что
всё это была одна галлюцинация пред болезнию, тем более что в ту же ночь он и вправду заболел на целых две недели, что, кстати, прекратило и свидания в беседке.
Но, несмотря на мечту о галлюцинации, он каждый день,
всю свою жизнь, как бы ждал продолжения и, так сказать, развязки этого события. Он
не верил, что оно так и кончилось! А если так, то странно же он должен был иногда поглядывать на своего друга.
Всё чаще и чаще он говаривал нам: «Кажется, готов к труду, материалы собраны, и вот
не работается!
Взгляд Степана Трофимовича на всеобщее движение был в высшей степени высокомерный; у него
всё сводилось на то, что он сам забыт и никому
не нужен.
Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, — впрочем, скорее по художественности своей натуры, чем из благодарности. «Клянусь же вам и пари держу, — говорил он мне сам (но только мне и по секрету), — что никто-то изо
всей этой публики знать
не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание замечательное: стало быть, был же в нем острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение, несмотря на
всё свое упоение; и, стало быть,
не было в нем острого ума, если он даже девять лет спустя
не мог вспомнить о том без ощущения обиды.
Всего трогательнее было то, что из этих пяти человек наверное четверо
не имели при этом никакой стяжательной цели, а хлопотали только во имя «общего дела».
«Мы выехали как одурелые, — рассказывал Степан Трофимович, — я ничего
не мог сообразить и, помню,
все лепетал под стук вагона...
О друзья мои! — иногда восклицал он нам во вдохновении, — вы представить
не можете, какая грусть и злость охватывает
всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к таким же дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят!
Хотя Варвара Петровна и роскошно наделила своего друга средствами, отправляя его в Берлин, но на эти четыреста рублей Степан Трофимович, пред поездкой, особо рассчитывал, вероятно на секретные свои расходы, и чуть
не заплакал, когда Andrejeff попросил повременить один месяц, имея, впрочем, и право на такую отсрочку, ибо первые взносы денег произвел
все вперед чуть
не за полгода, по особенной тогдашней нужде Степана Трофимовича.
По вечерам с молодежью беседуем до рассвета, и у нас чуть
не афинские вечера, но единственно по тонкости и изяществу;
всё благородное: много музыки, испанские мотивы, мечты всечеловеческого обновления, идея вечной красоты, Сикстинская Мадонна, свет с прорезами тьмы, но и в солнце пятна!
«Ну,
всё вздор! — решила Варвара Петровна, складывая и это письмо. — Коль до рассвета афинские вечера, так
не сидит же по двенадцати часов за книгами. Спьяну, что ль, написал? Эта Дундасова как смеет мне посылать поклоны? Впрочем, пусть его погуляет…»
Не любила она и Шатова,
всего только в последний год ставшего членом кружка.
Справиться с нею они никогда
не в силах, а уверуют страстно, и вот
вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину совсем уже раздавившим их камнем.
Та с жаром приняла его, но он и тут постыдно обманул ее ожидания: просидел
всего пять минут, молча, тупо уставившись в землю и глупо улыбаясь, и вдруг,
не дослушав ее и на самом интересном месте разговора, встал, поклонился как-то боком, косолапо, застыдился в прах, кстати уж задел и грохнул об пол ее дорогой наборный рабочий столик, разбил его и вышел, едва живой от позора.
—
Все вы из «недосиженных», — шутливо замечал он Виргинскому, —
все подобные вам, хотя в вас, Виргинский, я и
не замечал той огра-ни-чен-ности, какую встречал в Петербурге chez ces séminaristes, [у этих семинаристов (фр.).] но все-таки вы «недосиженные». Шатову очень хотелось бы высидеться, но и он недосиженный.
Гигант до того струсил, что даже
не защищался и
всё время, как его таскали, почти
не прерывал молчания; но после таски обиделся со
всем пылом благородного человека.
Виргинский
всю ночь на коленях умолял жену о прощении; но прощения
не вымолил, потому что все-таки
не согласился пойти извиниться пред Лебядкиным; кроме того, был обличен в скудости убеждений и в глупости; последнее потому, что, объясняясь с женщиной, стоял на коленях.
— Cher ami, [Дорогой друг (фр.).] — благодушно заметил ему Степан Трофимович, — поверьте, что это(он повторил жест вокруг шеи) нисколько
не принесет пользы ни нашим помещикам, ни
всем нам вообще. Мы и без голов ничего
не сумеем устроить, несмотря на то что наши головы
всего более и мешают нам понимать.
Замечательный русский поэт,
не лишенный притом остроумия, увидев в первый раз на сцене великую Рашель, воскликнул в восторге: «
Не променяю Рашель на мужика!» Я готов пойти дальше: я и
всех русских мужичков отдам в обмен за одну Рашель.
За учителя-немца хвалю; но вероятнее
всего, что ничего
не случилось и ничего такого
не зародилось, а идет
всё как прежде шло, то есть под покровительством божиим.
Неужто
не понимают, что для приобретения мнения первее
всего надобен труд, собственный труд, собственный почин в деле, собственная практика!
А так как мы никогда
не будем трудиться, то и мнение иметь за нас будут те, кто вместо нас до сих пор работал, то есть
всё та же Европа,
все те же немцы — двухсотлетние учителя наши.
«
Не понимаю, почему меня
все здесь выставляют безбожником? — говаривал он иногда, — я в бога верую, mais distinguons, [но надо различать (фр.).] я верую, как в существо, себя лишь во мне сознающее.
Что же касается до христианства, то, при
всем моем искреннем к нему уважении, я —
не христианин.
Насчет же поклонений, постов и
всего прочего, то
не понимаю, кому какое до меня дело?
Entre nous soit dit, [Между нами говоря (фр.).] ничего
не могу вообразить себе комичнее того мгновения, когда Гоголь (тогдашний Гоголь!) прочел это выражение и…
всё письмо!
Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же пожертвовать для него
всем и сумели же в то же время
не сходиться с ним, когда надо,
не потворствовать ему в известных понятиях.
Белинский, точь-в-точь как Крылова Любопытный,
не приметил слона в кунсткамере, а
всё внимание свое устремил на французских социальных букашек; так и покончил на них.
— А
не помириться ль нам, Шатов, после
всех этих милых словечек? — говаривал он, благодушно протягивая ему с кресел руку.
Не я один был удивлен: удивлялся и
весь город, которому, конечно, была уже известна
вся биография господина Ставрогина, и даже с такими подробностями, что невозможно было представить, откуда они могли получиться, и, что
всего удивительнее, из которых половина оказалась верною.
Познаний, конечно,
не много требовалось, чтобы нас удивить; но он мог судить и о насущных, весьма интересных темах, и, что
всего драгоценнее, с замечательною рассудительностию.
Упомяну как странность:
все у нас, чуть
не с первого дня, нашли его чрезвычайно рассудительным человеком.
Но однажды в клубе, когда он, по какому-то горячему поводу, проговорил этот афоризм собравшейся около него кучке клубных посетителей (и
всё людей
не последних), Николай Всеволодович, стоявший в стороне один и к которому никто и
не обращался, вдруг подошел к Павлу Павловичу, неожиданно, но крепко ухватил его за нос двумя пальцами и успел протянуть за собою по зале два-три шага.
Сгоряча
все сначала запомнили только второе мгновение, когда он уже наверно
всё понимал в настоящем виде и
не только
не смутился, но, напротив, улыбался злобно и весело, «без малейшего раскаяния».
Всё это было очень глупо,
не говоря уже о безобразии — безобразии рассчитанном и умышленном, как казалось с первого взгляда, а стало быть, составлявшем умышленное, до последней степени наглое оскорбление
всему нашему обществу.
Начали с того, что немедленно и единодушно исключили господина Ставрогина из числа членов клуба; затем порешили от лица
всего клуба обратиться к губернатору и просить его немедленно (
не дожидаясь, пока дело начнется формально судом) обуздать вредного буяна, столичного «бретера, вверенною ему административною властию, и тем оградить спокойствие
всего порядочного круга нашего города от вредных посягновений».