Неточные совпадения
Замечу, что у нас многие полагали, что в день манифеста
будет нечто необычайное, в том роде, как предсказывал Липутин, и всё ведь так называемые знатоки
народа и государства.
Лекции о первобытных
народах и о первобытном человеке
были занимательнее арабских сказок.
Да и действительно
было что-то необыкновенное и неожиданное для всех в появлении такой особы вдруг откуда-то на улице средь
народа.
— То
есть в том смысле, что чем хуже, тем лучше, я понимаю, понимаю, Варвара Петровна. Это вроде как в религии: чем хуже человеку жить или чем забитее или беднее весь
народ, тем упрямее мечтает он о вознаграждении в раю, а если при этом хлопочет еще сто тысяч священников, разжигая мечту и на ней спекулируя, то… я понимаю вас, Варвара Петровна,
будьте покойны.
Кстати: здесь скопцы
есть в уезде, любопытный
народ…
— Ни один
народ, — начал он, как бы читая по строкам и в то же время продолжая грозно смотреть на Ставрогина, — ни один
народ еще не устраивался на началах науки и разума; не
было ни разу такого примера, разве на одну минуту, по глупости.
Разум и наука в жизни
народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли лишь должность второстепенную и служебную; так и
будут исполнять до конца веков.
Цель всего движения народного, во всяком
народе и во всякий период его бытия,
есть единственно лишь искание бога, бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного.
Бог
есть синтетическая личность всего
народа, взятого с начала его и до конца.
Никогда не
было еще
народа без религии, то
есть без понятия о зле и добре.
Если великий
народ не верует, что в нем одном истина (именно в одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас же перестает
быть великим
народом и тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий
народ.
Но истина одна, а стало
быть, только единый из
народов и может иметь бога истинного, хотя бы остальные
народы и имели своих особых и великих богов.
— Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли различие зла и добра, потому что перестали свой
народ узнавать. Идет новое поколение, прямо из сердца народного, и не узнаете его вовсе ни вы, ни Верховенские, сын и отец, ни я, потому что я тоже барич, я, сын вашего крепостного лакея Пашки… Слушайте, добудьте бога трудом; вся
суть в этом, или исчезнете, как подлая плесень; трудом добудьте.
— Похож-то ты очень похож, может, и родственник ему
будешь, — хитрый
народ!
Молодые люди (из коих один
был уже не совсем молодой) вышли тоже из экипажа и протеснились к иконе, довольно небрежно отстраняя
народ.
Он незнатной
был породы,
Он возрос среди
народа.
Но, гонимый местью царской,
Злобной завистью боярской,
Он обрек себя страданью,
Казням, пыткам, истязанью
И пошел вещать
народуБратство, равенство, свободу.
То
были, — так как теперь это не тайна, — во-первых, Липутин, затем сам Виргинский, длинноухий Шигалев — брат госпожи Виргинской, Лям-шин и, наконец, некто Толкаченко — странная личность, человек уже лет сорока и славившийся огромным изучением
народа, преимущественно мошенников и разбойников, ходивший нарочно по кабакам (впрочем, не для одного изучения народного) и щеголявший между нами дурным платьем, смазными сапогами, прищуренно-хитрым видом и народными фразами с завитком.
Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском
народе до сих пор не
было цинизма, хоть он и ругался скверными словами.
Вздор тоже, что привезены
были пожарные бочки с водой, из которых обливали
народ.
Ну на что, на что вам
был весь этот
народ?
Направо пожарные и
народ отстаивали довольно большое деревянное строение, еще не загоревшееся, но уже несколько раз загоравшееся, и которому неминуемо суждено
было сгореть.
— То
есть еще вовсе нет, и, признаюсь, я ровно ничего не слыхал, но ведь с
народом что поделаешь, особенно с погорелыми: Vox populi vox dei.
— Его рука, — заявили Липутин и Толкаченко (то
есть знаток
народа).
— Надо быть-с, надо быть-с. То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой дороге будто бы пешком повстречали. Глупый они народ-с.
Настасья… нечего и говорить, она тоже из
народа… не настоящий
народ (фр.).] то
есть настоящий, который на большой дороге, мне кажется, ему только и дела, куда я, собственно, еду…
— Ну, я очень рад был, что встретил Вронского. Мне очень легко и просто было с ним. Понимаешь, теперь я постараюсь никогда не видаться с ним, но чтоб эта неловкость была кончена, — сказал он и, вспомнив, что он, стараясь никогда не видаться, тотчас же поехал к Анне, он покраснел. — Вот мы говорим, что
народ пьет; не знаю, кто больше пьет, народ или наше сословие; народ хоть в праздник, но…
Народу было пропасть, и в кавалерах не было недостатка; штатские более теснились вдоль стен, но военные танцевали усердно, особенно один из них, который прожил недель шесть в Париже, где он выучился разным залихватским восклицаньям вроде: «Zut», «Ah fichtrrre», «Pst, pst, mon bibi» [«Зют», «Черт возьми», «Пст, пст, моя крошка» (фр.).] и т.п. Он произносил их в совершенстве, с настоящим парижским шиком,и в то же время говорил «si j’aurais» вместо «si j’avais», [Неправильное употребление условного наклонения вместо прошедшего: «если б я имел» (фр.).] «absolument» [Безусловно (фр.).] в смысле: «непременно», словом, выражался на том великорусско-французском наречии, над которым так смеются французы, когда они не имеют нужды уверять нашу братью, что мы говорим на их языке, как ангелы, «comme des anges».
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там
народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю
народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В день Троицын, когда
народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух
был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня
есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца не
было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это всё
народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.