Неточные совпадения
Стариннейшим членом кружка
был Липутин, губернский чиновник, человек уже немолодой, большой либерал и
в городе слывший атеистом.
Человек
был беспокойный, притом
в маленьком чине;
в городе его мало уважали, а
в высшем круге не принимали.
В городе у нее
был большой дом, много уже лет стоявший пустым, с заколоченными окнами.
Начинают прямо без изворотов, по их всегдашней манере: «Вы помните, говорит, что четыре года назад Николай Всеволодович,
будучи в болезни, сделал несколько странных поступков, так что недоумевал весь
город, пока всё объяснилось.
— То
есть это капитан Лебядкин кричит
в пьяном виде на весь
город, ну, а ведь это не всё ли равно, что вся площадь кричит?
Этот Шигалев, должно
быть, уже месяца два как гостил у нас
в городе; не знаю, откуда приехал; я слышал про него только, что он напечатал
в одном прогрессивном петербургском журнале какую-то статью.
И вот во время уже проповеди подкатила к собору одна дама на легковых извозчичьих дрожках прежнего фасона, то
есть на которых дамы могли сидеть только сбоку, придерживаясь за кушак извозчика и колыхаясь от толчков экипажа, как полевая былинка от ветра. Эти ваньки
в нашем
городе до сих пор еще разъезжают. Остановясь у угла собора, — ибо у врат стояло множество экипажей и даже жандармы, — дама соскочила с дрожек и подала ваньке четыре копейки серебром.
Наконец,
в самое последнее время, пред назначением нового губернатора, она
было совсем уже основала местный дамский комитет для пособия самым беднейшим родильницам
в городе и
в губернии.
Одним словом, всему
городу вдруг ясно открылось, что это не Юлия Михайловна пренебрегала до сих пор Варварой Петровной и не сделала ей визита, а сама Варвара Петровна, напротив, «держала
в границах Юлию Михайловну, тогда как та пешком бы, может, побежала к ней с визитом, если бы только
была уверена, что Варвара Петровна ее не прогонит». Авторитет Варвары Петровны поднялся до чрезвычайности.
Нечего и говорить, что по
городу пошли самые разнообразные слухи, то
есть насчет пощечины, обморока Лизаветы Николаевны и прочего случившегося
в то воскресенье.
Шатов, у которого я хотел
было справиться о Марье Тимофеевне, заперся и, кажется, все эти восемь дней просидел у себя на квартире, даже прервав свои занятия
в городе.
— Отправляясь сюда, то
есть вообще сюда,
в этот
город, десять дней назад, я, конечно, решился взять роль.
Николай Всеволодович опять молча и не оборачиваясь пошел своею дорогой; но упрямый негодяй все-таки не отстал от него, правда теперь уже не растабарывая и даже почтительно наблюдая дистанцию на целый шаг позади. Оба прошли таким образом мост и вышли на берег, на этот раз повернув налево, тоже
в длинный и глухой переулок, но которым короче
было пройти
в центр
города, чем давешним путем по Богоявленской улице.
Из слов того оказалось, что мальчик отправлен
был семейством, вдовою матерью, сестрами и тетками, из деревни их
в город, чтобы, под руководством проживавшей
в городе родственницы, сделать разные покупки для приданого старшей сестры, выходившей замуж, и доставить их домой.
Генеральша Ставрогина явно отказала ему
в своих благодеяниях, и всякий честный человек, если только
есть таковой
в этом грубом
городе, убежден, что там всегда укрывался источник безверия и социального учения.
Замечательно, что те же самые строгие дамы,
в случаях интересного своего положения, обращались по возможности к Арине Прохоровне (то
есть к Виргинской), минуя остальных трех акушерок нашего
города.
Они представляли собою цвет самого ярко-красного либерализма
в нашем древнем
городе и
были весьма тщательно подобраны Виргинским для этого «заседания».
По поводу посторонних у меня тоже
есть одна мысль, что вышеозначенные члены первой пятерки наклонны
были подозревать
в этот вечер
в числе гостей Виргинского еще членов каких-нибудь им неизвестных групп, тоже заведенных
в городе, по той же тайной организации и тем же самым Верховенским, так что
в конце концов все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим принимали разные осанки, что и придавало всему собранию весьма сбивчивый и даже отчасти романический вид.
Студентка же, конечно, ни
в чем не участвовала, но у ней
была своя забота; она намеревалась прогостить всего только день или два, а затем отправиться дальше и дальше, по всем университетским
городам, чтобы «принять участие
в страданиях бедных студентов и возбудить их к протесту».
Часом раньше того, как мы со Степаном Трофимовичем вышли на улицу, по
городу проходила и
была многими с любопытством замечена толпа людей, рабочих с Шпигулинской фабрики, человек
в семьдесят, может и более.
Этот пристав — восторженно-административная личность, Василий Иванович Флибустьеров,
был еще недавним гостем
в нашем
городе, но уже отличился и прогремел своею непомерною ревностью, своим каким-то наскоком во всех приемах по исполнительной части и прирожденным нетрезвым состоянием.
— Повторяю, что вы изволите ошибаться, ваше превосходительство: это ваша супруга просила меня прочесть — не лекцию, а что-нибудь литературное на завтрашнем празднике. Но я и сам теперь от чтения отказываюсь. Покорнейшая просьба моя объяснить мне, если возможно: каким образом, за что и почему я подвергнут
был сегодняшнему обыску? У меня взяли некоторые книги, бумаги, частные, дорогие для меня письма и повезли по
городу в тачке…
Вход
в покои Юлии Михайловны
был особый, прямо с крыльца, налево; но на сей раз все направились через залу — и, я полагаю, именно потому, что тут находился Степан Трофимович и что всё с ним случившееся, равно как и всё о шпигулинских, уже
было возвещено Юлии Михайловне при въезде
в город.
Что же до людей поэтических, то предводительша, например, объявила Кармазинову, что она после чтения велит тотчас же вделать
в стену своей белой залы мраморную доску с золотою надписью, что такого-то числа и года, здесь, на сем месте, великий русский и европейский писатель, кладя перо, прочел «Merci» и таким образом
в первый раз простился с русскою публикой
в лице представителей нашего
города, и что эту надпись все уже прочтут на бале, то
есть всего только пять часов спустя после того, как
будет прочитано «Merci».
В таком положении
были дела, когда
в городе всё еще продолжали верить
в вальтасаровский пир, то
есть в буфет от комитета; верили до последнего часа.
Теперь, когда пишу, я имею твердые данные утверждать, что некоторые из мерзейшей сволочи нашего
города были просто проведены Лямшиным и Липутиным без билетов, а может
быть, и еще кое-кем, состоявшими
в распорядителях, как и я.
Это
был тоже какой-то вроде профессора (я и теперь не знаю
в точности, кто он такой), удалившийся добровольно из какого-то заведения после какой-то студенческой истории и заехавший зачем-то
в наш
город всего только несколько дней назад.
— Степан Трофимович! — радостно проревел семинарист. — Здесь
в городе и
в окрестностях бродит теперь Федька Каторжный, беглый с каторги. Он грабит и недавно еще совершил новое убийство. Позвольте спросить; если б вы его пятнадцать лет назад не отдали
в рекруты
в уплату за карточный долг, то
есть попросту не проиграли
в картишки, скажите, попал бы он
в каторгу? резал бы людей, как теперь,
в борьбе за существование? Что скажете, господин эстетик?
По-моему, ничего не произошло, ровно ничего такого, чего не
было прежде и чего не могло
быть всегда
в здешнем
городе.
— То
есть я ведь не утверждаю, но
в городе уже звонят, что она-то и сводила.
Был уже одиннадцатый час, когда я достиг подъезда дома предводительши, где та же давешняя Белая зала,
в которой происходило чтение, уже
была, несмотря на малый срок, прибрана и приготовлена служить главною танцевальною залой, как предполагалось, для всего
города.
Утверждали, что даже и праздник устроила она с этою целью; потому-то-де половина
города и не явилась, узнав,
в чем дело, а сам Лембке
был так фраппирован, что «расстроился
в рассудке», и она теперь его «водит» помешанного.
Наконец началась и «кадриль литературы».
В городе в последнее время, чуть только начинался где-нибудь разговор о предстоящем бале, непременно сейчас же сводили на эту «кадриль литературы», и так как никто не мог представить, что это такое, то и возбуждала она непомерное любопытство. Опаснее ничего не могло
быть для успеха, и — каково же
было разочарование!
—
В жизнь мою не видывала такого самого обыкновенного бала, — ядовито проговорила подле самой Юлии Михайловны одна дама, очевидно с желанием
быть услышанною. Эта дама
была лет сорока, плотная и нарумяненная,
в ярком шелковом платье;
в городе ее почти все знали, но никто не принимал.
Была она вдова статского советника, оставившего ей деревянный дом и скудный пенсион, но жила хорошо и держала лошадей. Юлии Михайловне, месяца два назад, сделала визит первая, но та не приняла ее.
Этот последний, самый удивительный крик
был женский, неумышленный, невольный крик погоревшей Коробочки. Всё хлынуло к выходу. Не стану описывать давки
в передней при разборе шуб, платков и салопов, визга испуганных женщин, плача барышень. Вряд ли
было какое воровство, но не удивительно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без теплой одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось
в городе с легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна
были почти сдавлены толпою
в дверях.
Но
в доме жили жильцы — известный
в городе капитан с сестрицей и при них пожилая работница, и вот эти-то жильцы, капитан, сестра его и работница, все трое
были в эту ночь зарезаны и, очевидно, ограблены.
В город он прибыл недавно, нанимал уединенно
в глухом переулке у двух сестер, старух мещанок, и скоро должен
был уехать; собраться у него
было всего неприметнее.
— Нет, его не
будет. Верховенский уезжает завтра поутру из
города,
в одиннадцать часов.
— Та-та-та, если бы не
был в вас влюблен как баран, не бегал бы по улицам высуня язык и не поднял бы по
городу всех собак. Он у меня раму выбил.
Я же лишь полагаю
в собственном моем мнении, что у Петра Степановича могли
быть где-нибудь дела и кроме нашего
города, так что он действительно мог получать уведомления.
Не более как три дня спустя по его отъезде у нас
в городе получено
было из столицы приказание немедленно заарестовать его — за какие собственно дела, наши или другие, — не знаю.
Мамаша молодого человека
была богатейшая помещица соседней губернии, а молодой человек приходился отдаленным родственником Юлии Михайловны и прогостил
в нашем
городе около двух недель.
Ну что
будет он делать
в таком именно
городе и почему не
в другом?
Нашли пешком на дороге, говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!» Начиналась
было мысль возвестить по начальству — «так как при всем том
в городе не совсем спокойно».
Выйдя
в сени, он сообщил всем, кто хотел слушать, что Степан Трофимович не то чтоб учитель, а «сами большие ученые и большими науками занимаются, а сами здешние помещики
были и живут уже двадцать два года у полной генеральши Ставрогиной, заместо самого главного человека
в доме, а почет имеют от всех по
городу чрезвычайный.
Но Толкаченке, отлично узнавшему происшедшее, вздумалось к вечеру бросить возложенную на него Петром Степановичем роль при Лямшине и отлучиться из
города в уезд, то
есть попросту убежать: подлинно, что потеряли рассудок, как напророчил о них о всех Эркель.
Заключил он, что здесь,
в нашем
городе, устроена
была Петром Степановичем лишь первая проба такого систематического беспорядка, так сказать программа дальнейших действий, и даже для всех пятерок, — и что это уже собственно его (Лямшина) мысль, его догадка и «чтобы непременно попомнили и чтобы всё это поставили на вид, до какой степени он откровенно и благонравно разъясняет дело и, стало
быть, очень может пригодиться даже и впредь для услуг начальства».