Неточные совпадения
Привычка привела почти к тому же
и Степана Трофимовича, но еще в более невинном
и безобидном виде,
если можно так выразиться, потому что прекраснейший был человек.
Но сцена вдруг переменяется,
и наступает какой-то «Праздник жизни», на котором поют даже насекомые, является черепаха с какими-то латинскими сакраментальными словами,
и даже,
если припомню, пропел о чем-то один минерал, то есть предмет уже вовсе неодушевленный.
А
если говорить всю правду, то настоящею причиной перемены карьеры было еще прежнее
и снова возобновившееся деликатнейшее предложение ему от Варвары Петровны Ставрогиной, супруги генерал-лейтенанта
и значительной богачки, принять на себя воспитание
и всё умственное развитие ее единственного сына, в качестве высшего педагога
и друга, не говоря уже о блистательном вознаграждении.
Скажу прямо: всё разрешилось пламенным участием
и драгоценною, так сказать классическою, дружбой к нему Варвары Петровны,
если только так можно о дружбе выразиться.
Но то лицо, о котором выразился народный поэт, может быть,
и имело право всю жизнь позировать в этом смысле,
если бы того захотело, хотя это
и скучно.
Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся
и разорвавший связь друг первый же заболеет
и, пожалуй, умрет,
если это случится. Я положительно знаю, что Степан Трофимович несколько раз,
и иногда после самых интимных излияний глаз на глаз с Варварой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал с дивана
и начинал колотить кулаками в стену.
— Нельзя… честнее… долг… я умру,
если не признаюсь ей во всем, во всем! — отвечал он чуть не в горячке
и послал-таки письмо.
Но она ничего не забывала, а он забывал иногда слишком уж скоро
и, ободренный ее же спокойствием, нередко в тот же день смеялся
и школьничал за шампанским,
если приходили приятели.
Но, несмотря на мечту о галлюцинации, он каждый день, всю свою жизнь, как бы ждал продолжения
и, так сказать, развязки этого события. Он не верил, что оно так
и кончилось! А
если так, то странно же он должен был иногда поглядывать на своего друга.
Решено было ехать в Петербург без малейшего отлагательства, разузнать всё на деле, вникнуть лично
и,
если возможно, войти в новую деятельность всецело
и нераздельно.
Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, — впрочем, скорее по художественности своей натуры, чем из благодарности. «Клянусь же вам
и пари держу, — говорил он мне сам (но только мне
и по секрету), — что никто-то изо всей этой публики знать не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание замечательное: стало быть, был же в нем острый ум,
если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение, несмотря на всё свое упоение;
и, стало быть, не было в нем острого ума,
если он даже девять лет спустя не мог вспомнить о том без ощущения обиды.
Тот ему первым словом: «Вы, стало быть, генерал,
если так говорите», то есть в том смысле, что уже хуже генерала он
и брани не мог найти.
Жил он уединенно, на краю города,
и не любил,
если кто-нибудь даже из нас заходил к нему.
Если уж очень становилось скучно, то жидок Лямшин (маленький почтамтский чиновник), мастер на фортепиано, садился играть, а в антрактах представлял свинью, грозу, роды с первым криком ребенка
и пр.,
и пр.; для того только
и приглашался.
Если уж очень подпивали, — а это случалось, хотя
и не часто, — то приходили в восторг,
и даже раз хором, под аккомпанемент Лямшина, пропели «Марсельезу», только не знаю, хорошо ли вышло.
— А жаль,
если господам помещикам бывшие их крепостные
и в самом деле нанесут на радостях некоторую неприятность.
Национальность,
если хотите, никогда
и не являлась у нас иначе как в виде клубной барской затеи,
и вдобавок еще московской.
(Есть
и такие любители, которые тоской этой дорожат более самого радикального удовлетворения,
если б даже таковое
и было возможно.)
До последнего случая он ни разу ни с кем не поссорился
и никого не оскорбил, а уж вежлив был так, как кавалер с модной картинки,
если бы только тот мог заговорить.
— Уж не знаю, каким это манером узнали-с, а когда я вышла
и уж весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка,
если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину, что он умней во всем городе”, так ты им тотчас на то не забудь: “Сами оченно хорошо про то знаем-с
и вам того же самого желаем-с…”»
Он решился, однако, склонить его извиниться пред клубом
и пред обиженным, но в удовлетворительном виде,
и если потребуется, то
и письменно; а затем мягко уговорить его нас оставить, уехав, например, для любознательности в Италию
и вообще куда-нибудь за границу.
— Так я
и знала! Я в Швейцарии еще это предчувствовала! — раздражительно вскричала она. — Теперь вы будете не по шести, а по десяти верст ходить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы не то что постарели, вы одряхлели… вы поразили меня, когда я вас увидела давеча, несмотря на ваш красный галстук… quelle idée rouge! [что за дикая выдумка! (фр.)] Продолжайте о фон Лембке,
если в самом деле есть что сказать,
и кончите когда-нибудь, прошу вас; я устала.
И если бы не просьбы Nicolas, чтоб я оставила до времени, то я бы не уехала оттуда, не обнаружив эту фальшивую женщину.
Имею же я право не быть ханжой
и изувером,
если того хочу, а за это, естественно, буду разными господами ненавидим до скончания века.
Как хроникер, я ограничиваюсь лишь тем, что представляю события в точном виде, точно так, как они произошли,
и не виноват,
если они покажутся невероятными.
Но будь
и добра: иногда выдай
и ему что-нибудь,
и приятелям ходить позволяй, раз в неделю, а
если чаще, то гони.
— Но к завтраму вы отдохнете
и обдумаете. Сидите дома,
если что случится, дайте знать, хотя бы ночью. Писем не пишите,
и читать не буду. Завтра же в это время приду сама, одна, за окончательным ответом,
и надеюсь, что он будет удовлетворителен. Постарайтесь, чтобы никого не было
и чтобы сору не было, а это на что похоже? Настасья, Настасья!
А что,
если подымется крик
и вместо величественной картины дойдет до процесса?
Вообще говоря,
если осмелюсь выразить
и мое мнение в таком щекотливом деле, все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые, по обыкновению, при жизни их чуть не за гениев, — не только исчезают чуть не бесследно
и как-то вдруг из памяти людей, когда умирают, но случается, что даже
и при жизни их, чуть лишь подрастет новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали, — забываются
и пренебрегаются всеми непостижимо скоро.
Рассказывали, что он вас встретит, обласкает, прельстит, обворожит своим простодушием, особенно
если вы ему почему-нибудь нужны
и, уж разумеется,
если вы предварительно были ему зарекомендованы.
Если же случайно кто-нибудь озадачивал его своим равнодушием, то он обижался болезненно
и старался отмстить.
Когда пошли у нас недавние слухи, что приедет Кармазинов, я, разумеется, ужасно пожелал его увидать
и,
если возможно, с ним познакомиться. Я знал, что мог бы это сделать чрез Степана Трофимовича; они когда-то были друзьями.
И вот вдруг я встречаюсь с ним на перекрестке. Я тотчас узнал его; мне уже его показали дня три тому назад, когда он проезжал в коляске с губернаторшей.
Он казался несколько задумчивым
и рассеянным, говорил отрывисто
и как-то не грамматически, как-то странно переставлял слова
и путался,
если приходилось составить фразу подлиннее.
— Comment! [Как! (фр.)] Так неужели вы что-нибудь знаете об этом несчастном супружестве de се pauvre ami [этого бедного друга (фр.).]
и эту женщину? — воскликнул Степан Трофимович, вдруг увлекшись чувством. — Вас первого человека встречаю, лично знающего;
и если только…
— Никакого тут деликатнейшего дела нет,
и даже это стыдно, а я не вам кричал, что «вздор», а Липутину, зачем он прибавляет. Извините меня,
если на свое имя приняли. Я Шатова знаю, а жену его совсем не знаю… совсем не знаю!
— Я понял, понял,
и если настаивал, то потому лишь, что очень люблю нашего бедного друга, notre irascible ami, [нашего раздражительного друга (фр.).]
и всегда интересовался…
А
если я с вами не излагаю мыслей, — заключил он неожиданно
и обводя всех нас твердым взглядом, — то вовсе не с тем, что боюсь от вас доноса правительству; это нет; пожалуйста, не подумайте пустяков в этом смысле…
— Понимаю, что
если вы, по вашим словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей людей,
и — забыли Россию, то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле должны смотреть с удивлением, а мы равномерно на вас.
Умоляю вас, наконец (так
и было выговорено: умоляю), сказать мне всю правду, безо всяких ужимок,
и если вы при этом дадите мне обещание не забыть потом никогда, что я говорила с вами конфиденциально, то можете ожидать моей совершенной
и впредь всегдашней готовности отблагодарить вас при всякой возможности».
— Совершенно конфиденциально! Да разрази меня бог,
если я… А коли здесь… так ведь что же-с? Разве мы чужие, взять даже хоть бы
и Алексея Нилыча?
А что вы спрашиваете про капитана Лебядкина, то тот раньше всех нас с ним познакомился, в Петербурге, лет пять или шесть тому, в ту малоизвестную,
если можно так выразиться, эпоху жизни Николая Всеволодовича, когда еще он
и не думал нас здесь приездом своим осчастливить.
Я бы простил ему,
если б он поверил только Липу-тину, по бабьему малодушию своему, но теперь уже ясно было, что он сам всё выдумал еще гораздо прежде Липутина, а Липутин только теперь подтвердил его подозрения
и подлил масла в огонь.
— Я довольно хорошо знаю Шатова, — сказал я, —
и если вы мне поручите передать ему, то я сию минуту схожу.
—
Если будет всё равно, жить или не жить, то все убьют себя,
и вот в чем, может быть, перемена будет.
— Люблю, коли с обществом, кла-сси-чес… значит, о-бра-зо-о-ваннейший… отставной капитан Игнат Лебядкин, к услугам мира
и друзей…
если верны,
если верны, подлецы!
— Да ведь это же гимн! Это гимн,
если ты не осел! Бездельники не понимают! Стой! — уцепился он за мое пальто, хотя я рвался изо всех сил в калитку. — Передай, что я рыцарь чести, а Дашка… Дашку я двумя пальцами… крепостная раба
и не смеет…
«
Если хочешь победить весь мир, победи себя», — единственно, что удалось хорошо указать другому такому же, как
и вы, романтику, Шатову, братцу супруги моей.
— О, почему бы совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! — воскликнул он вдруг, но уже в совершенном отчаянии, — почему бы не быть хоть одной этой неделе без воскресенья — si le miracle existe? [
если чудеса бывают (фр.).] Ну что бы стоило провидению вычеркнуть из календаря хоть одно воскресенье, ну хоть для того, чтобы доказать атеисту свое могущество, et que tout soit dit! [
и пусть всё будет кончено (фр.).] О, как я любил ee! двадцать лет, все двадцать лет,
и никогда-то она не понимала меня!
— Антон Лаврентьевич, вы тем временем поговорите с Маврикием Николаевичем, уверяю вас, что вы оба выиграете,
если поближе познакомитесь, — сказала Лиза
и дружески усмехнулась Маврикию Николаевичу, который так весь
и просиял от ее взгляда. Я, нечего делать, остался говорить с Маврикием Николаевичем.
А между тем,
если бы совокупить все эти факты за целый год в одну книгу, по известному плану
и по известной мысли, с оглавлениями, указаниями, с разрядом по месяцам
и числам, то такая совокупность в одно целое могла бы обрисовать всю характеристику русской жизни за весь год, несмотря даже на то, что фактов публикуется чрезвычайно малая доля в сравнении со всем случившимся.