Неточные совпадения
Есть дружбы странные: оба
друга один
другого почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь
друг первый же заболеет и, пожалуй, умрет, если это случится.
Я положительно знаю, что Степан Трофимович несколько раз, и иногда после самых интимных излияний глаз на глаз с Варварой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал с дивана и начинал колотить кулаками в стену.
«
Друг мой, — говорил
мне Степан Трофимович через две недели, под величайшим секретом, —
друг мой,
я открыл ужасную для
меня… новость: je suis un простой приживальщик, et rien de plusl Mais r-r-rien de plus!» [
я всего лишь простой приживальщик, и ничего больше!
Уверяли, что Виргинский, при объявлении ему женой отставки, сказал ей: «
Друг мой, до сих пор
я только любил тебя, теперь уважаю», но вряд ли в самом деле произнесено было такое древнеримское изречение; напротив, говорят, навзрыд плакал.
Меня тогда еще не было, а в истинном
друге он постоянно нуждался.
— En un mot,
я только ведь хотел сказать, что это один из тех начинающих в сорок лет администраторов, которые до сорока лет прозябают в ничтожестве и потом вдруг выходят в люди посредством внезапно приобретенной супруги или каким-нибудь
другим, не менее отчаянным средством… То есть он теперь уехал… то есть
я хочу сказать, что про
меня тотчас же нашептали в оба уха, что
я развратитель молодежи и рассадник губернского атеизма… Он тотчас же начал справляться.
— Oh, c’est une histoire bien bête! Je vous attendais, ma bonne amie, pour vous raconter… [О, это довольно глупая история!
Я вас ожидал, мой добрый
друг, чтобы вам рассказать… (фр.)]
— От Лизаветы, по гордости и по строптивости ее,
я ничего не добилась, — заключила Прасковья Ивановна, — но видела своими глазами, что у ней с Николаем Всеволодовичем что-то произошло. Не знаю причин, но, кажется, придется вам,
друг мой Варвара Петровна, спросить о причинах вашу Дарью Павловну. По-моему, так Лиза была обижена. Рада-радешенька, что привезла вам наконец вашу фаворитку и сдаю с рук на руки: с плеч долой.
Смотри теперь с
другой стороны: умри
я сейчас, — хоть
я и обеспечу его, — что с ним будет?
— Вы одни,
я рада: терпеть не могу ваших
друзей! Как вы всегда накурите; господи, что за воздух! Вы и чай не допили, а на дворе двенадцатый час! Ваше блаженство — беспорядок! Ваше наслаждение — сор! Что это за разорванные бумажки на полу? Настасья, Настасья! Что делает ваша Настасья? Отвори, матушка, окна, форточки, двери, всё настежь. А мы в залу пойдемте;
я к вам за делом. Да подмети ты хоть раз в жизни, матушка!
—
Я… сейчас, — крикнул из
другой комнаты Степан Трофимович, — вот
я и опять!
— Excellente amie! — задрожал вдруг его голос, —
я…
я никогда не мог вообразить, что вы решитесь выдать
меня… за
другую… женщину!
Он тотчас же по ее уходе прислал за
мной, а от всех
других заперся на весь день.
Замечу вскользь, что в эту несчастную неделю
я вынес много тоски, оставаясь почти безотлучно подле бедного сосватанного
друга моего в качестве ближайшего его конфидента.
Ослепление мое продолжалось одно лишь мгновение, и
я сам очень скоро потом сознал всю невозможность моей мечты, — но хоть мгновение, а оно существовало действительно, а потому можно себе представить, как негодовал
я иногда в то время на бедного
друга моего за его упорное затворничество.
Но, странное дело, он не только не любопытствовал и не расспрашивал о Степане Трофимовиче, а, напротив, сам еще прервал
меня, когда
я стал было извиняться, что не зашел к нему раньше, и тотчас же перескочил на
другой предмет.
Однажды поутру, — то есть на седьмой или восьмой день после того как Степан Трофимович согласился стать женихом, — часов около одиннадцати, когда
я спешил, по обыкновению, к моему скорбному
другу, дорогой произошло со
мной приключение.
Когда пошли у нас недавние слухи, что приедет Кармазинов,
я, разумеется, ужасно пожелал его увидать и, если возможно, с ним познакомиться.
Я знал, что мог бы это сделать чрез Степана Трофимовича; они когда-то были
друзьями. И вот вдруг
я встречаюсь с ним на перекрестке.
Я тотчас узнал его;
мне уже его показали дня три тому назад, когда он проезжал в коляске с губернаторшей.
[Вы, не правда ли,
мне не откажете в содействии, как
друг и свидетель (фр.).]
—
Я понял, понял, и если настаивал, то потому лишь, что очень люблю нашего бедного
друга, notre irascible ami, [нашего раздражительного
друга (фр.).] и всегда интересовался…
— Ах, как жаль! — воскликнул Липутин с ясною улыбкой. — А то бы
я вас, Степан Трофимович, еще одним анекдотцем насмешил-с. Даже и шел с тем намерением, чтобы сообщить, хотя вы, впрочем, наверно уж и сами слышали. Ну, да уж в
другой раз, Алексей Нилыч так торопятся… До свиданья-с. С Варварой Петровной анекдотик-то вышел, насмешила она
меня третьего дня, нарочно за
мной посылала, просто умора. До свиданья-с.
Я интересуюсь только между друзей-с, потому что
я все-таки здесь считаю себя между друзей-с, — с невинным видом обвел он нас глазами.
— Поскорей возьмите! — воскликнула она, отдавая портрет. — Не вешайте теперь, после, не хочу и смотреть на него. — Она села опять на диван. — Одна жизнь прошла, началась
другая, потом
другая прошла — началась третья, и всё без конца. Все концы, точно как ножницами, обрезывает. Видите, какие
я старые вещи рассказываю, а ведь сколько правды!
— Mon ami! [
Друг мой! (фр.)] — догнал
меня на крыльце Степан Трофимович, — непременно будьте у
меня в десять или в одиннадцать часов, когда
я вернусь. О,
я слишком, слишком виноват пред вами и… пред всеми, пред всеми.
—
Я…
я еще мало знаю… два предрассудка удерживают, две вещи; только две; одна очень маленькая,
другая очень большая, Но и маленькая тоже очень большая.
— Вы думаете? — улыбнулся он с некоторым удивлением. — Почему же? Нет,
я…
я не знаю, — смешался он вдруг, — не знаю, как у
других, и
я так чувствую, что не могу, как всякий. Всякий думает и потом сейчас о
другом думает.
Я не могу о
другом,
я всю жизнь об одном.
Меня бог всю жизнь мучил, — заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.
И порхает звезда на коне
В хороводе
других амазонок;
Улыбается с лошади
мнеАри-сто-кратический ребенок.
—
Друг мой,
я теперь совершенно один.
— Заметьте эту раздражительную фразу в конце о формальности. Бедная, бедная,
друг всей моей жизни! Признаюсь, это внезапноерешение судьбы
меня точно придавило…
Я, признаюсь, всё еще надеялся, а теперь tout est dit, [всё решено (фр.).]
я уж знаю, что кончено; c’est terrible. [это ужасно (фр.).] О, кабы не было совсем этого воскресенья, а всё по-старому: вы бы ходили, а
я бы тут…
Не испугаюсь и теперь, mais parlons d’autre chose [но поговорим о
другом (фр.).]…
я, кажется, ужасных вещей наделал; вообразите,
я отослал Дарье Павловне вчера письмо и… как
я кляну себя за это!
— О
друг мой, поверьте, что всё это с таким благородством.
Я уведомил ее, что
я написал к Nicolas, еще дней пять назад, и тоже с благородством.
Бедный
друг мой, вы не знаете женщину, а
я только и делал, что изучал ее.
— Один, один он
мне остался теперь, одна надежда моя! — всплеснул он вдруг руками, как бы внезапно пораженный новою мыслию, — теперь один только он, мой бедный мальчик, спасет
меня и — о, что же он не едет! О сын мой, о мой Петруша… и хоть
я недостоин названия отца, а скорее тигра, но… laissez-moi, mon ami, [оставьте
меня, мой
друг (фр.).]
я немножко полежу, чтобы собраться с мыслями.
Я так устал, так устал, да и вам,
я думаю, пора спать, voyez-vous, [вы видите (фр.).] двенадцать часов…
— Ну всё равно, у
меня в одно ухо вошло, в
другое вышло. Не провожайте
меня, Маврикий Николаевич,
я только Земирку звала. Слава богу, еще и сама хожу, а завтра гулять поеду.
Не знаю почему, но
мне всё думалось, что она звала его за чем-то
другим.
— На эти дела вы бы выбрали
другого, а
я вам вовсе не годен буду, — проговорил он наконец, как-то ужасно странно понизив голос, почти шепотом.
Я решительно не верил этому изданию; потом это глупое письмо, но в котором слишком ясно предлагался какой-то донос «по документам» и о чем все они промолчали, а говорили совсем о
другом; наконец, эта типография и внезапный уход Шатова именно потому, что заговорили о типографии.
Ну тут-то без работы мы и пролежали с Кирилловым в городишке на полу четыре месяца рядом; он об одном думал, а
я о
другом.
—
Я еще ему до сих пор не отдал, — оборотился он ко
мне вдруг опять и, поглядев на
меня пристально, уселся на прежнее место в углу и отрывисто спросил совсем уже
другим голосом...
— Вправду? Так
я тебе свою подарю, не эту, а
другую, только напомни.
Уйду
я, бывало, на берег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с
другой — наша Острая гора, так и зовут ее горой Острою.
Утром, как уже известно читателю,
я обязан был сопровождать моего
друга к Варваре Петровне, по ее собственному назначению, а в три часа пополудни
я уже должен был быть у Лизаветы Николаевны, чтобы рассказать ей —
я сам не знал о чем, и способствовать ей — сам не знал в чем.
Бедный
друг мой опять бегло и тревожно со
мной переглянулся, так что
я, наконец, стал от него отворачиваться.
И она задирчиво махнула рукой подносившему ей кофей слуге. (От кофею, впрочем, и
другие отказались, кроме
меня и Маврикия Николаевича. Степан Трофимович взял было, но отставил чашку на стол. Марье Тимофеевне хоть и очень хотелось взять
другую чашку, она уж и руку протянула, но одумалась и чинно отказалась, видимо довольная за это собой.)
— Матушка! — продолжала Прасковья Ивановна, капельку успокоившись, —
друг вы мой, Варвара Петровна,
я хоть и виновата в неосторожных словах, да уж раздражили
меня пуще всего безыменные письма эти, которыми
меня какие-то людишки бомбардируют; ну и писали бы к вам, коли про вас же пишут, а у
меня, матушка, дочь!
Подойди ко
мне, Лиза,
друг мой, и дай
мне еще раз поцеловать тебя.
Не понимаю одного только, почему от
меня одной она может взять, а от
других ни за что не захочет.
Может, было и то и
другое, и испуг и восторг; но помню, что
я быстро к ней придвинулся (
я стоял почти подле),
мне показалось, что она сейчас упадет в обморок.
— Подумайте о том, что вы девушка, а
я хоть и самый преданный
друг ваш, но всё же вам посторонний человек, не муж, не отец, не жених. Дайте же руку вашу и пойдемте;
я провожу вас до кареты и, если позволите, сам отвезу вас в ваш дом.
— Это, положим, не совсем так, но скажите, неужели Nicolas, чтобы погасить эту мечту в этом несчастном организме (для чего Варвара Петровна тут употребила слово «организм»,
я не мог понять), неужели он должен был сам над нею смеяться и с нею обращаться, как
другие чиновники? Неужели вы отвергаете то высокое сострадание, ту благородную дрожь всего организма, с которою Nicolas вдруг строго отвечает Кириллову: «
Я не смеюсь над нею». Высокий, святой ответ!
–…И еще недавно, недавно — о, как
я виновата пред Nicolas!.. Вы не поверите, они измучили
меня со всех сторон, все, все, и враги, и людишки, и
друзья;
друзья, может быть, больше врагов. Когда
мне прислали первое презренное анонимное письмо, Петр Степанович, то, вы не поверите этому, у
меня недостало, наконец, презрения, в ответ на всю эту злость… Никогда, никогда не прощу себе моего малодушия!