Неточные совпадения
Она ходила за ним всю ночь,
давала ему лавровишневых капель и до рассвета повторяла ему: «
Вы еще полезны;
вы еще явитесь;
вас оценят… в другом месте».
En un mot, я вот прочел, что какой-то дьячок в одной из наших заграничных церквей, — mais c’est très curieux, [однако это весьма любопытно (фр.).] — выгнал, то есть выгнал буквально, из церкви одно замечательное английское семейство, les dames charmantes, [прелестных
дам (фр.).] пред самым началом великопостного богослужения, — vous savez ces chants et le livre de Job… [
вы знаете эти псалмы и книгу Иова (фр.).] — единственно под тем предлогом, что «шататься иностранцам по русским церквам есть непорядок и чтобы приходили в показанное время…», и довел до обморока…
— Довольно, Степан Трофимович,
дайте покой; измучилась. Успеем наговориться, особенно про дурное.
Вы начинаете брызгаться, когда засмеетесь, это уже дряхлость какая-то! И как странно
вы теперь стали смеяться… Боже, сколько у
вас накопилось дурных привычек! Кармазинов к
вам не поедет! А тут и без того всему рады…
Вы всего себя теперь обнаружили. Ну довольно, довольно, устала! Можно же, наконец, пощадить человека!
— Дура ты! — накинулась она на нее, как ястреб, — дура неблагодарная! Что у тебя на уме? Неужто ты думаешь, что я скомпрометирую тебя хоть чем-нибудь, хоть на столько вот! Да он сам на коленках будет ползать просить, он должен от счастья умереть, вот как это будет устроено! Ты ведь знаешь же, что я тебя в обиду не
дам! Или ты думаешь, что он тебя за эти восемь тысяч возьмет, а я бегу теперь тебя продавать? Дура, дура, все
вы дуры неблагодарные! Подай зонтик!
— Но к завтраму
вы отдохнете и обдумаете. Сидите дома, если что случится,
дайте знать, хотя бы ночью. Писем не пишите, и читать не буду. Завтра же в это время приду сама, одна, за окончательным ответом, и надеюсь, что он будет удовлетворителен. Постарайтесь, чтобы никого не было и чтобы сору не было, а это на что похоже? Настасья, Настасья!
Накануне
вы с нею переговорите, если надо будет; а на вашем вечере мы не то что объявим или там сговор какой-нибудь сделаем, а только так намекнем или
дадим знать, безо всякой торжественности.
Умоляю
вас, наконец (так и было выговорено: умоляю), сказать мне всю правду, безо всяких ужимок, и если
вы при этом
дадите мне обещание не забыть потом никогда, что я говорила с
вами конфиденциально, то можете ожидать моей совершенной и впредь всегдашней готовности отблагодарить
вас при всякой возможности».
— Почему мне в этакие минуты всегда становится грустно, разгадайте, ученый человек? Я всю жизнь думала, что и бог знает как буду рада, когда
вас увижу, и всё припомню, и вот совсем как будто не рада, несмотря на то что
вас люблю… Ах, боже, у него висит мой портрет!
Дайте сюда, я его помню, помню!
— Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии именно на
вас указал, что
вы можете вести типографию и знакомы с делом. Даже записку хотел от себя к
вам дать, да я забыла.
Сударыня,
вы дали ей десять рублей, и она приняла, но потому, что от
вас,сударыня!
— Подумайте о том, что
вы девушка, а я хоть и самый преданный друг ваш, но всё же
вам посторонний человек, не муж, не отец, не жених.
Дайте же руку вашу и пойдемте; я провожу
вас до кареты и, если позволите, сам отвезу
вас в ваш дом.
— Если
вы дадите мне слово, что это не обидит деликатности Николая Всеволодовича, в известных мне чувствах его ко мне, от которой он ни-че-го не скрывает… и если
вы так притом уверены, что этим даже сделаете ему удовольствие…
И мне и Николаю Всеволодовичу слишком известны ваши здешние проделки, в которых, не забудьте это,
вы должны будете
дать отчет.
— Но не ранее того, как
вы дадите какой-нибудь ответ на мой первый вопрос: правда всё,что я говорил?
— Мама, мама, милая ма,
вы не пугайтесь, если я в самом деле обе ноги сломаю; со мной это так может случиться, сами же говорите, что я каждый день скачу верхом сломя голову. Маврикий Николаевич, будете меня водить хромую? — захохотала она опять. — Если это случится, я никому не
дам себя водить, кроме
вас, смело рассчитывайте. Ну, положим, что я только одну ногу сломаю… Ну будьте же любезны, скажите, что почтете за счастье.
— А? Что?
Вы, кажется, сказали «всё равно»? — затрещал Петр Степанович (Николай Всеволодович вовсе ничего не говорил). — Конечно, конечно; уверяю
вас, что я вовсе не для того, чтобы
вас товариществом компрометировать. А знаете,
вы ужасно сегодня вскидчивы; я к
вам прибежал с открытою и веселою душой, а
вы каждое мое словцо в лыко ставите; уверяю же
вас, что сегодня ни о чем щекотливом не заговорю, слово
даю, и на все ваши условия заранее согласен!
— Умею. У меня есть пистолеты; я
дам слово, что
вы из них не стреляли. Его секундант тоже слово про свои; две пары, и мы сделаем чет и нечет, его или нашу?
— И
вы мне не
дали докончить, — договорил с улыбкой Николай Всеволодович.
— Я ведь не сказал же
вам, что я не верую вовсе! — вскричал он наконец, — я только лишь знать
даю, что я несчастная, скучная книга и более ничего покамест, покамест… Но погибай мое имя! Дело в
вас, а не во мне… Я человек без таланта и могу только отдать свою кровь и ничего больше, как всякий человек без таланта. Погибай же и моя кровь! Я об
вас говорю, я
вас два года здесь ожидал… Я для
вас теперь полчаса пляшу нагишом.
Вы,
вы одни могли бы поднять это знамя!..
—
Вы полагаете, что древние рыцари
давали такие обеты?
— Ну нет, уж извините, у меня совсем почти не осталось средств, да и зачем мне
вам деньги
давать?..
— Пусть, но ведь это всё, что мне остается! — сбился совсем капитан. — Прежде за ее службу там в углах по крайней мере нам квартиру
давали, а теперь что же будет, если
вы меня совсем бросите?
— В Петербург
вас, конечно, не пустят, хотя б я
вам и
дал денег на поездку… а впрочем, к Марье Тимофеевне пора, — и он встал со стула.
—
Даю слово, что я вовсе не хотел
вас оскорблять, — с нетерпением проговорил Николай Всеволодович, — я выстрелил вверх потому, что не хочу более никого убивать,
вас ли, другого ли, лично до
вас не касается. Правда, себя я не считаю обиженным, и мне жаль, что
вас это сердит. Но не позволю никому вмешиваться в мое право.
— Нет, это я
вам скажу тайну новых судов, — приходил в исступление третий. — Если кто своровал или смошенничал, явно пойман и уличен — беги скорей домой, пока время, и убей свою мать. Мигом во всем оправдают, и
дамы с эстрады будут махать батистовыми платочками; несомненная истина!
— То есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но, уж само собою, ты не посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется, — ухмыльнулся он, — у
вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай, однако, надо, чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская история, что ли? Ты мне дня за три
дай просмотреть, а то ведь усыпишь, пожалуй.
— И
вы опять
дали! — рассердилась Юлия Михайловна. — Что за бестактность!
— Семен Яковлевич, скажите мне что-нибудь, я так давно желала с
вами познакомиться, — пропела с улыбкой и прищуриваясь та пышная
дама из нашей коляски, которая заметила давеча, что с развлечениями нечего церемониться, было бы занимательно. Семен Яковлевич даже не поглядел на нее. Помещик, стоявший на коленях, звучно и глубоко вздохнул, точно приподняли и опустили большие мехи.
— Семен Яковлевич, что же
вы мне-то ничего не ответили, я так давно
вами интересуюсь, — начала было опять наша
дама.
— Подождите, молчите,
дайте мне сказать, потом
вы, хотя, право, не знаю, что бы
вы могли мне ответить? — продолжала она быстрою скороговоркой.
—
Вы ужасно расчетливы;
вы всё хотите так сделать, чтоб я еще оставалась в долгу. Когда
вы воротились из-за границы,
вы смотрели предо мною свысока и не
давали мне выговорить слова, а когда я сама поехала и заговорила с
вами потом о впечатлении после Мадонны,
вы не дослушали и высокомерно стали улыбаться в свой галстук, точно я уж не могла иметь таких же точно чувств, как и
вы.
—
Вы всегда презирали меня; но я кончу как рыцарь, верный моей
даме, ибо ваше мнение было мне всегда дороже всего. С этой минуты не принимаю ничего, а чту бескорыстно.
Вникните сами: ведь мог бы я не
вам открыть первому два-то имени, а прямо тудамахнуть, то есть туда, где первоначальные объяснения
давал; и уж если б я старался из-за финансов али там из-за выгоды, то, уж конечно, вышел бы с моей стороны нерасчет, потому что благодарны-то будут теперь
вам, а не мне.
— Э, нет, нет, нет! Вот тут маху
дали, хоть
вы и хитры. И даже меня удивляете. Я ведь думал, что
вы насчет этого не без сведений… Гм, Ставрогин — это совершенно противоположное, то есть совершенно… Avis au lecteur. [К сведению читателя (фр.). Здесь в смысле:
вы предупреждены.]
— Нет, не прекрасно, потому что
вы очень мямлите. Я
вам не обязан никаким отчетом, и мыслей моих
вы не можете понимать. Я хочу лишить себя жизни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти, потому… потому что
вам нечего тут знать… Чего
вы? Чай хотите пить? Холодный.
Дайте я
вам другой стакан принесу.
— А я
вам не
дам ничего против Ставрогина, — пробормотал вслед Кириллов, выпуская гостя. Тот с удивлением посмотрел на него, но не ответил.
— Черт
вас возьми!
Вы мне в самом деле
даете идею!
—
Давайте, конечно, кто ж про это гостей спрашивает? Да
дайте и сливок, у
вас всегда такую мерзость
дают вместо чаю; а еще в доме именинник.
— Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет, ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй, и не
дадут себя резать, — то не лучше ли, собравши свой скарб, переселиться куда-нибудь за тихие моря на тихие острова и закрыть там свои глаза безмятежно? Поверьте-с, — постучал он значительно пальцем по столу, —
вы только эмиграцию такою пропагандой вызовете, а более ничего-с!
Я слишком понимаю, что я, прибыв сюда и собрав
вас сам вместе, обязан
вам объяснениями (опять неожиданное раскрытие), но я не могу
дать никаких, прежде чем не узнаю, какого образа мыслей
вы держитесь.
Минуя разговоры — потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор тридцать лет, — я
вас спрашиваю, что
вам милее: медленный ли путь, состоящий в сочинении социальных романов и в канцелярском предрешении судеб человеческих на тысячи лет вперед на бумаге, тогда как деспотизм тем временем будет глотать жареные куски, которые
вам сами в рот летят и которые
вы мимо рта пропускаете, или
вы держитесь решения скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки и
даст человечеству на просторе самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бумаге?
— Позвольте
вам, однако, заметить, что ответы на подобные вопросы обусловливаются. Если мы и
дали решение, то заметьте, что все-таки вопрос, заданный таким странным образом…
— А по-моему, легкомысленная откровенность вашего главного вопроса
дает мне мысль, что
вы вовсе не имеете ни полномочий, ни прав, а лишь от себя любопытствовали.
— Непременно, тысячи две или minimum полторы.
Дайте мне завтра или даже сегодня, и завтра к вечеру я спроважу его
вам в Петербург, того-то ему и хочется. Если хотите, с Марьей Тимофеевной — это заметьте.
Меж тем
вы клоните, чтоб я, отдав полторы тысячи Лебядкину,
дал тем случай Федьке его зарезать.
— Степан Трофимович, не
дать ли
вам знать сейчас же Варваре Петровне о происшедшем? — предложил я.
—
Дайте адрес, и я приеду к
вам в Карльсруэ на вашу могилу, — безмерно расхохотался немец.
— Да
вы его избалуете! — прокричал Петр Степанович, быстро вбегая в комнату. — Я только лишь взял его в руки, и вдруг в одно утро — обыск, арест, полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают
дамы в салоне градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга; ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов доносить!
Не
вы ли
давали целовать ручку Лямшину?
— Ну-с, я бы не сгорел, а его самого изжарил. Публика-то ведь права. А кто опять виноват в Кармазинове? Навязывал я
вам его или нет? Участвовал в его обожании или нет? Ну да черт с ним, а вот третий маньяк, политический, ну это другая статья. Тут уж все
дали маху, а не мой один заговор.