Неточные совпадения
Так и обниму, бывало,
мою старушку
в исступлении радости.
В трех из них жила Анна Федоровна и двоюродная сестра
моя, Саша, которая у ней воспитывалась, — ребенок, сиротка, без отца и матери.
С этого дня я начала мучить воображение
мое, создавая тысячи планов, каким бы образом вдруг заставить Покровского изменить свое мнение обо мне. Но я была подчас робка и застенчива:
в настоящем положении
моем я ни на что не могла решиться и ограничивалась одними мечтаниями (и бог знает какими мечтаниями!). Я перестала только проказничать вместе с Сашей; он перестал на нас сердиться; но для самолюбия
моего этого было мало.
Теперь скажу несколько слов об одном самом странном, самом любопытном и самом жалком человеке из всех, которых когда-либо мне случалось встречать. Потому говорю о нем теперь, именно
в этом месте
моих записок, что до самой этой эпохи я почти не обращала на него никакого внимания, — так все, касавшееся Покровского, стало для меня вдруг занимательно!
Скоро я перестала учиться у Покровского. Меня он по-прежнему считал ребенком, резвой девочкой, на одном ряду с Сашей. Мне было это очень больно, потому что я всеми силами старалась загладить
мое прежнее поведение. Но меня не замечали. Это раздражало меня более и более. Я никогда почти не говорила с Покровским вне классов, да и не могла говорить. Я краснела, мешалась и потом где-нибудь
в уголку плакала от досады.
Но, впрочем, немного смягченный
моим покорным движением, он продолжал уже тише,
в недавнем наставническом тоне, пользуясь недавним правом учителя: «Ну, когда вы остепенитесь, когда вы одумаетесь?
Мысли самые странные, мысли смешные вертелись
в голове
моей.
Я не знаю — я не могу припомнить себе, — но какой-то страшный сон, какое-то ужасное видение посетило
мою расстроенную голову
в томительную минуту борьбы сна с бдением.
Повторяю, что я была
в престранном расположении духа; сердце
мое было мягко,
в глазах стояли слезы — я не утаила ничего и рассказала все, все — про
мою дружбу к нему, про желание любить его, жить с ним заодно сердцем, утешить его, успокоить его.
Впрочем, несмотря на волнение
мое, я заметила, что
в Покровском все-таки оставалось какое-то смущение и принуждение.
И, право, не помню, о чем мы не переговорили с ним
в эти мучительные и вместе сладкие часы наших свиданий, ночью, при дрожащем свете лампадки и почти у самой постели
моей бедной больной матушки?..
К
моему счастию, я нашла весьма скоро Пушкина, и
в весьма красивом переплете.
Весь
мой капитал был
в тридцать рублей ассигнациями, а купец никак не соглашался уступить дешевле.
Мой старичок наложил книг во все карманы, набрал
в обе руки, под мышки и унес все к себе, дав мне слово принести все книги на другой день тихонько ко мне.
«Если сын ваш будет доволен, — прибавила я, — и вы будете рады, то и я буду рада, потому что втайне-то,
в сердце-то
моем, буду чувствовать, как будто и на самом деле я подарила».
Я не могла удержаться от слез и смеха, слушая бедного старика; ведь умел же налгать, когда нужда пришла! Книги были перенесены
в комнату Покровского и поставлены на полку. Покровский тотчас угадал истину. Старика пригласили обедать. Этот день мы все были так веселы. После обеда играли
в фанты,
в карты; Саша резвилась, я от нее не отставала. Покровский был ко мне внимателен и все искал случая поговорить со мною наедине, но я не давалась. Это был лучший день
в целые четыре года
моей жизни.
А теперь все пойдут грустные, тяжелые воспоминания; начнется повесть о
моих черных днях. Вот отчего, может быть, перо
мое начинает двигаться медленнее и как будто отказывается писать далее. Вот отчего, может быть, я с таким увлечением и с такою любовью переходила
в памяти
моей малейшие подробности
моего маленького житья-бытья
в счастливые дни
мои. Эти дни были так недолги; их сменило горе, черное горе, которое бог один знает когда кончится.
Но я посмотрела всем прямо
в глаза, и за участие
мое к Покровскому меня не стали осуждать более — по крайней мере матушка.
Особенно
в последнюю ночь он был как исступленный; он ужасно страдал, тосковал; стоны его терзали
мою душу.
Перед рассветом старик, усталый от душевной боли, заснул на своей рогожке как убитый.
В восьмом часу сын стал умирать; я разбудила отца. Покровский был
в полной памяти и простился со всеми нами. Чудно! Я не могла плакать; но душа
моя разрывалась на части.
Я сжимала ее крепко-крепко
в руках своих, целовала ее и навзрыд плакала, боязливо прижимаясь к ней, как бы стараясь удержать
в своих объятиях последнего друга
моего и не отдавать его смерти…
— Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки совсем никогда не пью, потому что это не
в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, — я видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! — повторял Лебезятников, обращаясь ко всем и каждому.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог
мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом деле // Без элегических затей // Весна
моих промчалась дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив
мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.