Неточные совпадения
У нас нет причин разъединения с малорусским
народом; мы не понимаем, отчего же, если я из Нижегородской губернии, а другой из Харьковской,
то между нами уже не может быть столько общего, как если бы он был из Псковской.
Сами рассказы Марка Вовчка служат доказательством
того, что благоразумные малороссы умеют ценить
народ русский, не делая резкой разницы между Малой и Великой Россией.
Будем ждать обещанной статьи и тогда, если позволят обстоятельства, попробуем вникнуть в подробности дела, защищаемого знаменитым писателем, а теперь будем продолжать изложение
того, как в образованной части общества сформировалось в последнее время несколько более определенное понятие о доблестях русского
народа.
[Самосознание народных масс] далеко еще не вошло у нас в
тот период, в котором оно должно выразить всего себя поэтическим образом; писатели из образованного класса до сих пор почти все занимались
народом, как любопытной игрушкой, вовсе не думая смотреть на него серьезно.
Памятен также и
тот азарт, с которым
народ, в Петербурге, бросился к сенатской книжной лавке, когда однажды, в начале 1856 г., разнесся слух, что вышел и продается указ об освобождении крестьян.]
Мы никогда не согласимся с
теми, кто хочет отрицать в
народе даже это ожидание, утверждая, что он еще не получил вкуса к самостоятельной жизни, к свободному распоряжению своими поступками.
Наши нужды настоятельнее, без удовлетворения их труднее прожить, нежели без удовлетворения
того, к чему стремятся теперь европейские
народы.
И к
тому и к другому может приближаться не один русский мужик, а всякий человек, какого бы
то ни было сословия и
народа.
Смирение, покорность, терпение, самопожертвование и прочие свойства, воспеваемые в нашем
народе профессором Шевыревым, Тертием Филипповым и другими славянофилами
того же закала, составляют жалкое и безобразное искажение этого прекрасного свойства деликатности.
Затем уж не трудно нам будет сообразить, отчего развитие этих начал в
народе по большей части останавливается так рано и нередко совсем заглушается; не хитро также будет понять и
то, в какой степени сам простолюдин бывает виновен в неполноте или совершенной остановке своего развития и в какой степени виноваты в этом мы все, причисляющие себя к людям образованным.
Удостоивши же подумать об этом, мы должны прийти к вопросу о
том: что нам делать, чтобы устранить по возможности все, что [так страшно] мешает развитию хороших качеств
народа?
Но мы можем здесь еще раз обратить внимание читателей на мысль, развитие которой составляет главную задачу этой статьи, — мысль о
том, что
народ способен ко всевозможным возвышенным чувствам и поступкам наравне с людьми всякого другого сословия [, если еще не больше,] и что следует строго различать в нем последствия внешнего гнета от его внутренних и естественных стремлений, которые совсем не заглохли, как многие думают.
Кто серьезно проникнется этой мыслью,
тот почувствует в себе более доверия к
народу, больше охоты сблизиться с ним, в полной надежде, что он поймет, в чем заключается его благо, и не откажется от него по лени или малодушию.
С таким доверием к силам
народа и с надеждою на его добрые расположения можно действовать на него прямо и непосредственно [, чтобы вызвать на живое дело крепкие, свежие силы и предохранить их от
того искажения, которому они так часто подвергаются при настоящем порядке вещей.
И при всем
том посмотрите, как много сохранилось в
народе именно этого энергического, отважного элемента.
Вы придете в удивление, если привыкли считать русский
народ только плутоватым, а в прочем — слабым и апатичным: южные страсти встречаете вы на каждом шагу, кровавые сцены из-за любви и ревности, отравления, зарезыванья, зажигательства, примеры мщения, самого зверского, — попадаются вам беспрестанно в этих известиях [; а известно, любят ли у нас все делать известным и как много, вследствие
того, доходит до публики из
того, что делается]…
Но, к сожалению, еще очень многим нужно доказывать, что эти силы существуют в
народе и что дурное или хорошее направление их зависит от обстоятельств народной жизни, а не от
того, чтобы масса
народа нашего принадлежала к какой-нибудь особенной породе, способной только либо к апатии, либо к зверству.
Чтобы расширить круг суждения о качествах нашего
народа, мы старались также провести несколько параллелей между людьми простого звания и между лицами
того общества, которое называет себя образованным, на
том основании, что, одолевши пять-шесть головоломных наук, в размерах германских гимназических курсов, но с грехом пополам, и, ударившись в ранний космополитизм, оно разорвало связь с
народом и потеряло способность даже понимать основные черты его характера.
Если мы исказили ее смысл или наговорили небывальщины о народной жизни,
то есть если явления и лица, изображенные Вовчком, вовсе не рисуют нам нашего
народа, как мы старались доказать, — а просто рассказывают исключительные, курьезные случаи, не имеющие никакого значения,
то очевидно, что и литературное достоинство «Народных рассказов» совершенно ничтожно.
Если же читатель согласится с нами во взгляде на смысл разобранной нами книги, если он признает общность и великое значение
тех черт, какие нами указаны в книге Марка Вовчка,
то, разумеется, он не может не признать высокого достоинства в литературном явлении, так разносторонне, живо и верно изображающем нашу народную жизнь, так глубоко заглядывающем в душу
народа.
Мы можем насчитать в нашей литературе ряд имен вроде статского советника Григория Бланка, магистра Николая Безобразова, графа Н. Толстого, графа Орлова-Давыдова и т. п., можем припомнить мнения вроде
того, что грамота портит мужика, что палка необходима для порядка в
народе, и т. д.
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды, я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь
народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
Выражается сильно российский
народ! и если наградит кого словцом,
то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света.
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год,
то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Но в продолжение
того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным
народом дорогу, — в это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Трудно даже и сказать, почему это; видно, уже
народ такой, только и удаются
те совещания, которые составляются для
того, чтобы покутить или пообедать, как —
то: клубы и всякие воксалы [Воксал (англ. vauxholl) — увеселительное заведение, собрание; впоследствии это название было присвоено станционным помещениям на железной дороге.] на немецкую ногу.
Подымутся русские движения… и увидят, как глубоко заронилось в славянскую природу
то, что скользнуло только по природе других
народов…