Неточные совпадения
Говорить ли о теории ветров, о направлении и курсах корабля, о широтах и долготах или докладывать, что такая-то страна была когда-то под водою, а вот это дно было наруже; этот остров произошел от огня, а
тот от сырости; начало этой страны относится к такому времени,
народ произошел оттуда, и при этом старательно выписать из ученых авторитетов, откуда, что и как?
Многие обрадовались бы видеть такой необыкновенный случай: праздничную сторону
народа и столицы, но я ждал не
того; я видел это у себя; мне улыбался завтрашний, будничный день. Мне хотелось путешествовать не официально, не приехать и «осматривать», а жить и смотреть на все, не насилуя наблюдательности; не задавая себе утомительных уроков осматривать ежедневно, с гидом в руках, по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей. От такого путешествия остается в голове хаос улиц, памятников, да и
то ненадолго.
Воля ваша, как кто ни расположен только забавляться, а, бродя в чужом городе и
народе, не сможет отделаться от этих вопросов и закрыть глаза на
то, чего не видал у себя.
Пешеходы не толкаются, в
народе не видать ни ссор, ни драк, ни пьяных на улице, между
тем почти каждый англичанин напивается за обедом.
Известно, как англичане уважают общественные приличия. Это уважение к общему спокойствию, безопасности, устранение всех неприятностей и неудобств — простирается даже до некоторой скуки. Едешь в вагоне,
народу битком набито, а тишина, как будто «в гробе
тьмы людей», по выражению Пушкина.
Между
тем этот нравственный
народ по воскресеньям ест черствый хлеб, не позволяет вам в вашей комнате заиграть на фортепиано или засвистать на улице.
Только в пользу одной шерстяной материи, называемой «английской кожей» и употребляемой простым
народом на платье, он сделал исключение, и
то потому, что панталоны из нее стоили всего два шиллинга.
Кроме черных и малайцев встречается много коричневых лиц весьма подозрительного свойства, напоминающих не
то голландцев, не
то французов или англичан: это помесь этих
народов с африканками. Собственно же коренных и известнейших племен: кафрского, готтентотского и бушменского, особенно последнего, в Капштате не видать, кроме готтентотов — слуг и кучеров. Они упрямо удаляются в свои дикие убежища, чуждаясь цивилизации и оседлой жизни.
Кеткарт, заступивший в марте 1852 года Герри Смита, издал, наконец, 2 марта 1853 года в Вильямстоуне, на границе колонии, прокламацию, в которой объявляет, именем своей королевы, мир и прощение Сандильи и
народу Гаики, с
тем чтобы кафры жили, под ответственностью главного вождя своего, Сандильи, в Британской Кафрарии, но только далее от колониальной границы, на указанных местах.
Такая фура очень живописна: представьте себе длинную телегу сажени в три, с круглым сводом из парусины, набитую до
того этим магометанским
народом, что некоторые мужчины и дети, не помещаясь под холстиной, едва втиснуты туда, в кучу публики, и торчат, как сверхкомплектные поленья в возах с дровами.
Они малорослы, худощавы, ноги и руки у них тонкие, так, тряпка тряпкой, между
тем это самый деятельный
народ.
Я заглянул за борт: там целая флотилия лодок, нагруженных всякой всячиной, всего более фруктами. Ананасы лежали грудами, как у нас репа и картофель, — и какие! Я не думал, чтоб они достигали такой величины и красоты. Сейчас разрезал один и начал есть: сок тек по рукам, по тарелке, капал на пол. Хотел писать письмо к вам, но меня тянуло на палубу. Я покупал
то раковину,
то другую безделку, а более вглядывался в эти новые для меня лица. Что за живописный
народ индийцы и что за неживописный — китайцы!
И опять могло случиться, что первобытный, общий язык
того и другого
народа — у китайцев так и остался китайским, а у японцев мог смешаться с языком quasi-малайцев или
тех островитян, которых они застали на Нипоне, Киузиу и других островах и которые могли быть, пожалуй, и курильцы.
Но и тут и там господствует более нравственно-философский, нежели религиозный, дух и совершенное равнодушие и
того и другого
народа к религии.
Затем одинаковое трудолюбие и способности к ремеслам, любовь к земледелию, к торговле, одинаковые вкусы, один и
тот же род пищи, одежда — словом, во всем найдете подобие, в иных случаях до
того, что удивляешься, как можно допустить мнение о разноплеменности этих
народов!
И
те и другие подозрительны, недоверчивы: спасаются от опасностей за системой замкнутости, как за каменной стеной; у обоих одна и
та же цивилизация, под влиянием которой оба
народа, как два брата в семье, росли, развивались, созревали и состарелись. Если бы эта цивилизация была заимствована японцами от китайцев только по соседству, как от чужого племени,
то отчего же манчжуры и другие
народы кругом остаются до сих пор чуждыми этой цивилизации, хотя они еще ближе к Китаю, чем Япония?
На другой день, 8-го числа, явились опять, попробовали, по обыкновению, настоять на угощении завтраком, также на
том, чтоб ехать на их шлюпках, но напрасно. Им очень хотелось настоять на этом, конечно затем, чтоб показать
народу, что мы не едем сами, а нас везут, словом, что чужие в Японии воли не имеют.
Мы не верили глазам, глядя на тесную кучу серых, невзрачных, одноэтажных домов. Налево, где я предполагал продолжение города, ничего не было: пустой берег, маленькие деревушки да отдельные, вероятно рыбачьи, хижины. По мысам, которыми замыкается пролив, все
те же дрянные батареи да какие-то низенькие и длинные здания, вроде казарм. К берегам жмутся неуклюжие большие лодки. И все завешено: и домы, и лодки, и улицы, а
народ, которому бы очень не мешало завеситься, ходит уж чересчур нараспашку.
А ничего, недурно: если, на основании известной у нас в
народе поговорки, можно «съесть и обсахаренную подошву»,
то морковь, конечно, и подавно!
И простой
народ здесь не похож костюмами на
ту толпу мужчин, женщин и детей, которую я видел на одной плантации в Сингапуре.
Последнее, однако ж, невероятно:
народ, уважающий так глубоко своих государей, не употребит такого предлога для побуждения, и
то не наверное, иностранцев к отплытию.
Китайцы сами, я видел, пьют простой, грубый чай,
то есть простые китайцы,
народ, а в Пекине, как мне сказывал отец Аввакум, порядочные люди пьют только желтый чай, разумеется без сахару.
Здесь
народ не похож на
тот, что мы видели в Гонконге и в Сингапуре: он смирен, скромен и очень опрятен.
Между
тем тут постоянно прилив и отлив
народа.
Нас от стен разделял ров; по
ту сторону рва, под самыми стенами, толпилось более тысячи человек
народу и горланили во всю мочь.
Вообще обращение англичан с китайцами, да и с другими, особенно подвластными им
народами, не
то чтоб было жестоко, а повелительно, грубо или холодно-презрительно, так что смотреть больно.
Они не признают эти
народы за людей, а за какой-то рабочий скот, который они, пожалуй, не бьют, даже холят,
то есть хорошо кормят, исправно и щедро платят им, но не скрывают презрения к ним.
А нет, конечно,
народа смирнее, покорнее и учтивее китайца, исключая кантонских:
те, как и всякая чернь в больших городах, груба и бурлива.
Мы толкуем, спорим между собой о
том, что будет: верного вывода сделать нельзя с этим младенческим, отсталым, но лукавым
народом.
Нас попросили отдохнуть и выпить чашку чаю в ожидании, пока будет готов обед. Ну, слава Богу! мы среди живых людей: здесь едят. Японский обед! С какой жадностью читал я, бывало, описание чужих обедов,
то есть чужих
народов, вникал во все мелочи, говорил, помните, и вам, как бы желал пообедать у китайцев, у японцев! И вот и эта мечта моя исполнилась. Я pique-assiette [блюдолиз, прихлебатель — фр.] от Лондона до Едо. Что будет, как подадут, как сядут — все это занимало нас.
После восьми или десяти совещаний полномочные объявили, что им пора ехать в Едо. По некоторым вопросам они просили отсрочки, опираясь на
то, что у них скончался государь, что новый сиогун очень молод и потому ему предстоит сначала показать в глазах
народа уважение к старым законам, а не сразу нарушать их и уже впоследствии как будто уступить необходимости. Далее нужно ему, говорили они, собрать на совет всех своих удельных князей, а их шестьдесят человек.
Там
то же почти, что и в Чуди: длинные, загороженные каменными, массивными заборами улицы с густыми, прекрасными деревьями: так что идешь по аллеям. У ворот домов стоят жители. Они, кажется, немного перестали бояться нас, видя, что мы ничего худого им не делаем. В городе, при таком большом народонаселении, было живое движение. Много
народа толпилось, ходило взад и вперед; носили тяжести, и довольно большие, особенно женщины. У некоторых были дети за спиной или за пазухой.
Они усердно утешали нас
тем, что теперь время сьесты, — все спят, оттого никто по улицам, кроме простого
народа, не ходит, а простой
народ ни по-французски, ни по-английски не говорит, но зато говорит по-испански, по-китайски и по-португальски, что, перед сьестой и после сьесты, по улицам, кроме простого
народа, опять-таки никто не ходит, а непростой
народ все ездит в экипажах и говорит только по-испански.
Еще известно, что китайцы и корейцы уговорились оставить некоторое количество земель между обоими государствами незаселенными, чтоб избежать близкого между собою соседства и вместе с
тем всяких поводов к неприятным столкновениям и несогласиям обоих
народов.
И простой и непростой
народ — все были одеты в белые бумажные, или травяные (grasscloth), широкие халаты, под которыми надеты были другие, заменявшие белье; кроме
того, на всех надето было что-то вроде шаровар из
тех же материй, как халаты, у высших белые и чистые, а у низших белые, но грязные.
Наконец мы, более или менее, видели четыре нации, составляющие почти весь крайний восток. С одними имели ежедневные и важные сношения, с другими познакомились поверхностно, у третьих были в гостях, на четвертых мимоходом взглянули. Все четыре
народа принадлежат к одному семейству если не по происхождению, как уверяют некоторые, производя, например, японцев от курильцев,
то по воспитанию, этому второму рождению, по культуре, потом по нравам, обычаям, отчасти языку, вере, одежде и т. д.
На одном берегу собралось множество
народа; некоторые просили знаками наших пристать, показывая какую-то бумагу, и когда они пристали,
то корейцы бумаги не дали, а привели одного мужчину, положили его на землю и начали бить какой-то палкой в виде лопатки.
Так когда и мы все перебрались на шкуну, рассовали кое-куда багаж, когда разошлись по углам, особенно улеглись ночью спать,
то хоть бы и еще взять
народу и вещей. Это
та же история, что с чемоданом: не верится, чтоб вошло все приготовленное количество вещей, а потом окажется, что можно как-нибудь сунуть и
то, втиснуть другое, третье.
От нечего делать я развлекал себя мыслью, что увижу наконец, после двухлетних странствий, первый русский, хотя и провинциальный, город. Но и
то не совсем русский, хотя в нем и русские храмы, русские домы, русские чиновники и купцы, но зато как голо все! Где это видано на Руси, чтоб не было ни одного садика и палисадника, чтоб зелень, если не яблонь и груш, так хоть берез и акаций, не осеняла домов и заборов? А этот узкоглазый, плосконосый
народ разве русский? Когда я ехал по дороге к городу, мне
Якуты стригутся, как мы, оставляя сзади за ушами две тонкие пряди длинных волос, — вероятно, последний, отдаленный намек на свои родственные связи с
той тесной толпой
народа, которая из Средней Азии разбрелась до берегов Восточного океана.
Много ужасных драм происходило в разные времена с кораблями и на кораблях. Кто ищет в книгах сильных ощущений, за неимением последних в самой жизни,
тот найдет большую пищу для воображения в «Истории кораблекрушений», где в нескольких
томах собраны и описаны многие случаи замечательных крушений у разных
народов. Погибали на море от бурь, от жажды, от голода и холода, от болезней, от возмущений экипажа.