Неточные совпадения
«Она выражалась — 1) в новости быта, выводимого автором
и до него еще непочатого,
если исключить некоторые очерки Вельтмана
и Луганского (хороши предшественники для Островского!!); 2) в новости отношения автора к изображаемому им быту
и выводимым лицам; 3) в новости манеры изображения; 4) в новости языка — в его цветистости (!), особенности (?)».
Если свести в одно все упреки, которые делались Островскому со всех сторон в продолжение целых десяти лет
и делаются еще доселе, то решительно нужно будет отказаться от всякой надежды понять, чего хотели от него
и как на него смотрели его критики.
Конечно, мы не отвергаем того, что лучше было бы,
если бы Островский соединил в себе Аристофана, Мольера
и Шекспира; но мы знаем, что этого нет, что это невозможно,
и все-таки признаем Островского замечательным писателем в нашей литературе, находя, что он
и сам по себе, как есть, очень недурен
и заслуживает нашего внимания
и изучения…
Если в произведении разбираемого автора эти причины указаны, критика пользуется
и ими
и благодарит автора;
если нет, не пристает к нему с ножом к горлу, как, дескать, он смел вывести такое лицо, не объяснивши причин его существования?
Были, пожалуй,
и такие ученые, которые занимались опытами, долженствовавшими доказать превращение овса в рожь; были
и критики, занимавшиеся доказыванием того, что
если бы Островский такую-то сцену так-то изменил, то вышел бы Гоголь, а
если бы такое-то лицо вот так отделал, то превратился бы в Шекспира…
Если в отношении к Островскому до сих пор не было сделано ничего подобного, то нам остается только пожалеть об этом странном обстоятельстве
и постараться поправить его, насколько хватит сил
и уменья.
Они представляются ложью
и в том отношении, что
если по ним составлять теоретические понятия, то можно прийти к идеям совершенно ложным.
Есть, напр., авторы, посвятившие свой талант на воспевание сладострастных сцен
и развратных похождений; сладострастие изображается ими в таком виде, что
если им поверить, то в нем одном только
и заключается истинное блаженство человека.
Его непосредственное чувство всегда верно указывает ему на предметы; но когда его общие понятия ложны, то в нем неизбежно начинается борьба, сомнения, нерешительность,
и если произведение его
и не делается оттого окончательно фальшивым, то все-таки выходит слабым, бесцветным
и нестройным.
Если мы применим все сказанное к сочинениям Островского
и припомним то, что говорили выше о его критиках, то должны будем сознаться, что его литературная деятельность не совсем чужда была тех колебаний, которые происходят вследствие разногласия внутреннего художнического чувства с отвлеченными, извне усвоенными понятиями.
Поверьте, что
если б Островский принялся выдумывать таких людей
и такие действия, то как бы ни драматична была завязка, как бы ни рельефно были выставлены все характеры пьесы, произведение все-таки в целом осталось бы мертвым
и фальшивым.
Если они безмолвно
и неподвижно переносят ее, так это потому, что каждый крик, каждый вздох среди этого смрадного омута захватывает им горло, отдается колючею болью в груди, каждое движение тела, обремененного цепями, грозит им увеличением тяжести
и мучительного неудобства их положения.
Зато
и те, которые боятся нового света, —
если им попадется дурачок Вихорев или Бальзаминов, рады принять его за представителя образованности
и по поводу его излить свое негодование на новые порядки…
И если Матрена Савишна потихоньку от мужа ездит к молодым людям в Останкино, так это, конечно, означает частию
и то, что ее развитие направилось несколько в другую сторону, частию же
и то, что ей уж очень тошно приходится от самодурства мужа.
И если уж больно плут, так у него как будто
и совесть зазрит.
Мало того, во всех законодательствах признаются смягчающие обстоятельства,
и иногда самое убийство извиняется,
если побудительные причины его были слишком неотразимы.
В том-то
и дело, что наша жизнь вовсе не способствует выработке каких-нибудь убеждений, а
если у кого они
и заведутся, то не дает применять их.
Сначала их было
и побаивались, когда они являлись с лорнетом Онегина, в мрачном плаще Печорина, с восторженной речью Рудина; но потом поняли, что это все Обломовы
и что
если они могут быть страшны для некоторых барышень, то, во всяком случае, для практических деятелей никак не могут быть опасны.
И если нельзя сказать, чтобы они остались чисты, как голуби, в своих столкновениях с окружавшими их хищными птицами, то по крайней мере можно сказать утвердительно, что они оказались бессильны, как голуби.
На войне ведь не беда,
если солдат убьет такого неприятеля, который ни одного выстрела не послал в наш стан: он подвернулся под пулю —
и довольно.
Но тут же они придумывают — заставить кредиторов пойти на сделку, — предложить всем 25 коп. за рубль,
если же кто заартачится, так прибавить, а то, пожалуй,
и все заплатить.
Но
если мы вздумаем сравнивать Лира с Большовым, то найдем, что один из них с ног до головы король британский, а другой — русский купец; в одном все грандиозно
и роскошно, в другом все хило, мелко, все рассчитано на медные деньги.
Подхалюзин боится хозяина, но уж покрикивает на Фоминишну
и бьет Тишку; Аграфена Кондратьевна, простодушная
и даже глуповатая женщина, как огня боится мужа, но с Тишкой тоже расправляется довольно энергически, да
и на дочь прикрикивает,
и если бы сила была, так непременно бы сжала ее в ежовых рукавицах.
И если эти лица
и этот быт верны действительности, то думают ли читатели, что те стороны русского быта, которые рисует нам Островский, не стоят внимания художника?
Но приказчик связан с хозяином: он сыт
и одет по хозяйской милости, он может «в люди произойти»,
если хозяин полюбит его; а ежели не полюбит, то что же такое приказчик, со своей непрактической добросовестностью?
А
если так, то, значит,
и основные черты миросозерцания художника не могли быть совершенно уничтожены рассудочными ошибками.
Он мог брать для своих изображений не те жизненные факты, в которых известная идея отражаемся наилучшим образом, мог давать им произвольную связь, толковать их не совсем верно; но
если художническое чутье не изменило ему,
если правда в произведении сохранена, — критика обязана воспользоваться им для объяснения действительности, равно как
и для характеристики таланта писателя, но вовсе не для брани его за мысли, которых он, может быть, еще
и не имел.
Если он, например, силится возвести какое — нибудь лицо во всеобщий тип, а критика докажет, что оно имеет значение очень частное
и мелкое, — ясно, что автор повредил произведению ложным взглядом на героя.
Но
и тут критика должна быть очень осторожна в своих заключениях:
если, например, автор награждает, в конце пьесы, негодяя или изображает благородного, но глупого человека, — от этого еще очень далеко до заключения, что он хочет оправдывать негодяев или считает всех благородных людей дураками.
Если б эти черты были ярче, комедия имела бы более цельности
и определенности; но
и в настоящем своем виде она не может быть названа противною основным чертам миросозерцания автора.
В темный быт Русаковых он внес луч постороннего света, сгладил
и уравнял некоторые грубые черты; но
и в этом смягченном видет
если всмотреться внимательнее, — сущность дела осталась та же.
Какая же необходимость была воспитывать ее в таком блаженном неведении, что всякий ее может обмануть?..»
Если б они задали себе этот вопрос, то из ответа
и оказалось бы, что всему злу корень опять-так не что иное, как их собственное самодурство.
В самом деле — не очень-то веселая жизнь ожидала бы Авдотью Максимовну,
если бы она вышла за благородного, хотя бы он
и не был таким шалыганом, как Вихорев.
Не мудрено рассудить, что
если человек со всеми соглашается, то у него значит, нет своих убеждений;
если он всех любит
и всем друг, то, значит, — все для него безразличны;
если девушка всякого мужа любить будет, — то ясно, что сердце у ней составляет даже не кусок мяса, а просто какое-то расплывающееся тесто, в которое можно воткнуть что угодно…
Авдотья Максимовна в течение всей пьесы находится в сильнейшей ажитации, бессмысленной
и пустой,
если хотите, но тем не менее возбуждающей в нас не смех, а сострадание: бедная девушка в самом деле не виновата, что ее лишили всякой нравственной опоры внутри себя
и воспитали только к тому, чтобы век ходить ей на привязи.
«Но
если б вы знали, чего это мне стоит», — прибавляет она,
и последующая сцена вполне объясняет
и оправдывает ее страх, возможный
и понятный единственно только при самодурных отношениях, на которых основан весь семейный быт Русаковых.
Тут происходит, чувствительная сцена, в которой Русаков умиляется
и соглашается выдать дочь за Вихорева, но только
если тот возьмет ее без денег.
Из этой сцены мы с достоверностью можем заключить, что
если Вихорев
и насильно посадил Авдотью Максимовну в коляску, то он сделал это единственно по скорости времени, но что она
и сама не могла бы устоять против Вихорева,
если бы он стал ее уговаривать.
А Вихорев думает: «Что ж, отчего
и не пошалить,
если шалости так дешево обходятся». А тут еще, в заключение пьесы, Русаков, на радостях, что урок не пропал даром для дочери
и еще более укрепил, в ней принцип повиновения старшим, уплачивает долг Вихорева в гостинице, где тот жил. Как видите,
и тут сказывается самодурный обычай: на милость, дескать, нет образца, хочу — казню, хочу — милую… Никто мне не указ, — ни даже самые правила справедливости.
Если так, то, конечно, вы должны восхищаться патриархальностью, чистотою
и счастием того быта, который изображен Островским в этой комедии.
Но
если нет, то
и эта пьеса должна вам представляться сильным протестом, захватившим самодурство в таком его фазисе, в котором оно может еще обманывать многих некоторыми чертами добродушия
и рассудительности.
И не хочет понять самой простой истины: что не нужно усыплять в человеке его внутренние силы
и связывать ему руки
и ноги,
если хотят, чтоб он мог успешно бороться с своими врагами.
И ведь
если бы еще в самом деле сила неодолимая, натура высшего разряда тяготела над этими несчастными!
Но
если вы хотите служить
и вести дела честно не бойтесь вступать в серьезный, решительный спор с самодурами.
Если разговор прекратился, возобновляйте его на другой
и на третий день, не возвращаясь назад, а начиная с того, на чем остановились вчера, —
и будьте уверены, что ваше дело будет выиграно.
И если один из спорящих чего-нибудь добивается от другого, то, разумеется, победителем останется тот, от которого добиваются: ему ведь тут
и труда никакого не нужно: стоит только не дать,
и дело с концом.
Но ведь нельзя не сознаться, что
если самодур, сам по себе, внутренне, несостоятелен, как мы видели это выше, — то его значение только
и может утверждаться на поддержке других.
Если они терпят это, значит у них уже потеряна любовь к собственному благосостоянию, они привыкли к неимению ничего
и мало заботятся о том, чтобы выйти из этого положения…
Мы такого чувства не признаем
и считаем себя правыми,
если, не служа, не ходим в департамент, не получая жалованья, не даем вычета в пользу инвалидов,
и т. п.
Точно так сочли бы мы себя правыми,
если бы, например, приехали в магометанское государство
и, подчинившись его законам, не приняли, однако, ислама.