Неточные совпадения
В предисловии к своей книге г. Жеребцов говорит,
что «в своих продолжительных путешествиях по всем частям Европы он был поражен тем неведением, какое там обнаруживает большая часть людей, даже образованных, относительно России,
не только древней, но и новой».
По-видимому, наши слова несправедливы именно в настоящее время, когда вся литература наша
не только не допускает сладеньких восхвалений, а, напротив, отличается жестокими обличениями всего дурного,
что есть у нас.
Когда я предъявляю претензию, чтобы и другие чувствовали то,
что я, тогда я признаю уже, следовательно,
что предмет, возбудивший во мне те или другие чувства, действительно способен их возбуждать сам по себе, а
не по случайным отношениям, исключительно для меня
только имеющим значение.
За это, разумеется, и признают меня человеком,
не имеющим эстетического вкуса, —
чего не могут сказать обо мне
только на том основании,
что мне лично бывает приятно слышать эту песню.
Он сознает,
что его чувства к родине, при всей своей силе и живости,
не имеют еще той разумной ясности, которая дается
только изучением дела в связи со всеми однородными явлениями.
Можно
только заметить еще,
что не всегда г. Жеребцов выражается так смело и резко, как в приведенной выписке: здесь он особенно хотел показать себе, потому
что «
не хотел заслужить упрека в пристрастии».
«Основание такого понятия, — говорит г. Жеребцов, — религиозное: верующий простолюдин никак
не может допустить, чтобы могло быть бесславным пятном телесное наказание, которому подвергался сам спаситель рода человеческого; он верует,
что словесная обида поражает бессмертную часть человека, тогда как удар производит страдание
только в низшей части нашего существа».
Разделять эти две вещи можно было бы еще тогда, когда бы автор объявил,
что под знанием вообще он разумеет все,
что только когда-либо коснулось слуха народа, хотя бы и
не оставив в сознании его ни малейшего следа.
Когда человек до того развился,
что не может понять своего личного блага вне блага общего; когда он при этом ясно понимает свое место в обществе, свою связь с ним и отношения ко всему окружающему, тогда
только можно признать в нем действительную, серьезную, а
не реторическую любовь к общему благу.
Ясно, следовательно,
что для значительного развития в обществе этого качества нужно высокое умственное развитие всех его членов, нужно много живых и здравых понятий,
не головных
только, но проникших в самое сердце, перешедших в практическую деятельность, переработанных в плоть и кровь человека.
Не говорим о том, было ли оно благодетельно там, куда успело проникнуть; но мы знаем,
что оно весьма мало проникло в народ,
не вошло в его убеждения,
не одушевило его в практической деятельности, а
только наложило на него некоторые свои формы.
В следующей статье мы будем иметь случай показать, как мало благодетельного значения имело византийское влияние в историческом развитии Руси; теперь же заметим
только,
что, видно, слабо оно действовало в сердцах русских, когда
не могло противостоять воле одного человека, да и то напавшего на него
не прямо, а очень и очень косвенно, при реформе государственной.
Увлекшись мыслью о дипломатической мудрости Олега, г. Жеребцов
не сообразил,
что поход Аскольда и Дира на Царьград был в 866 году, еще при Рюрике, и
что Олегово княжение начинается, по летописям,
только с 879 года, поход же на Смоленск и Киев относится к 882 году. Выходит,
что Олег-то 16 лет думал воспользоваться неудачею Аскольда и Дира: плохая дипломатия!
Мы так разучились рассуждать,
что теперь готовы, разинув рот, слушать всякое рассуждение и приходить от него в восторг
только потому,
что это все-таки резонное рассуждение, а
не бессмысленно заданный урок, который мы должны бессмысленно выучить.
С этакими господами нечего уже делать: их
не урезонишь, потому
что они
не хотят убеждения,
не хотят правды, а видят и знают
только то,
что им выгодно.
Только еще любовь к общему благу
не успела совершенно овладеть обществом, потому
что зло, произведенное в этом отношении реформою Петра, слишком глубоко укоренилось.
Г-н Жеребцов замечает,
что народ и
не принял реформы Петра, а приняло
только высшее общество.
Говорят,
что преобразования Петра
не касались непосредственно народа, захватили
только высшее общество.
Роскошь, с этой точки зрения, составляет действительно одно из главных проявлений общественной безнравственности, но
только вовсе
не потому,
что она разнеживает, расслабляет человека, отводит его мысли от возвышенных идей к материальным наслаждениям и т. п.
Следовательно, обилие списков (если и допустить,
что оно было так велико, как предполагают некоторые) может быть важно
только разве для истории каллиграфии, а никак
не для истории образованности народа.
И
не только частные факты доказывают,
что язычество долгое время было сильно у нас даже в верхних слоях общества; то же самое видно из законодательства. Многие статьи Ярославовой «Правды» носят на себе несомненные признаки языческого происхождения. На забудем,
что в ней узаконяется родовая месть и холоп признается вещью.
При Владимире царствовали по всей Руси грабежи и убийства, по принятии христианства Владимир из человеколюбия
не хотел казнить разбойников, а брал
только виры, и разбои умножились, так
что сами епископы должны были просить его, чтоб он опять принялся казнить (Полное собрание летописей, I, 54).
Карамзин отзывается,
что в монгольский период вообще «отечество наше походило более на темный лес, нежели на государство: сила казалась правом; кто мог, грабил, —
не только чужие, но и свои;
не было безопасности ни в пути, ни дома; татьба сделалась общею язвою собственности» (V, 217).
Государь мог бы отвести им степи, но
не хотел того, чтобы поместья
не опустели, и сей многочисленный род людей, обогащая других, сам
только что не умирал с голоду.
«Сей многочисленный род людей, обогащая других, сам
только что не умирал с голоду» — этого довольно.
Известно,
что он, в своем сочинении «О древней и новой России»,
не только восхищался временем царей Михаила и Алексея, но даже и всем московским периодом.
Укажем
только на то,
что даже высшие бояре
не изъяты были от телесного наказания.
Но обязательность военной службы для дворян была постоянно признаваема в Московском государстве; разница
только в том,
что войска регулярного
не было, а следовательно, и служба была
не регулярна.
Мы ведь вовсе
не хотели доказать подбором фактов, приведенных нами,
что только такие факты и были возможны в древней Руси.
Признавая живую и непосредственную связь древней Руси с новою, мы вовсе
не восторгаемся новым потому
только,
что оно
не старое.
Неточные совпадения
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало //
Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он,
что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то,
что они наверное никак
не знают,
что такое Чичиков, а
что, однако же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.
Они так полюбили его,
что он
не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.