Неточные совпадения
Но вдруг деятельности человека, равно как и его силы и самые желания,
не могут простираться на весь мир одинаково, и потому он должен избрать
себе какой-нибудь частный, ограниченный круг и
в нем прилагать свои общие убеждения.
Другой образец можно, пожалуй, видеть у североамериканцев, где высшие сановники живут почти
в бедности,
не смея и подумать истратить для
себя хотя один грош из огромных общественных сумм, находящихся у них
в руках, и где даже белый домик президента ничем
не отличается от жилища гражданина среднего состояния.
Не находя
в себе никакого собственного, личного значения,
не видя возможности опереться
в чем-нибудь на самих
себя, потерявши благородный эгоизм самобытной личности, но будучи одержимы мелочным и грубым самолюбием, — они постоянно старались придавать
себе важности непомерным превозношением своих господ.
Г-н Жеребцов и сочинил такое определение,
в котором превзошел самого
себя и из которого он ясно мог вывестъ, что идеи, господствовавшие
в древней Руси, вовсе и
не должны были способствовать общественным улучшениям и материальному благосостоянию.
В сущности, конечно, этого бы и
не стоило делать; но г. Жеребцов объявляет
себя в своей книге представителем целой партии, известной у нас под именем славянофилов, а
в его «Опыте» называемой «le vieux parti russe».
Можно только заметить еще, что
не всегда г. Жеребцов выражается так смело и резко, как
в приведенной выписке: здесь он особенно хотел показать
себе, потому что «
не хотел заслужить упрека
в пристрастии».
Глубокое знание какой-нибудь одной части
не поглощает его совершенно; он всегда находит
в себе довольно способности для изучения и других частей, более или менее различных между
собою, а иногда даже и совершенно разнородных.
Невозможно представить
себе предмета, который бы я знал и о котором бы у меня
не было никакого суждения
в голове.
Оттого до сих пор история народов представляет
в своем ходе некоторого рода путаницу: одни постоянно спят, потому что хоть и имеют некоторые знания, но
не выработали их до степени сердечных, практических убеждений; другие
не возвысили еще своего эгоизма над инстинктами хищной природы и хотят удовлетворить
себя притеснением других; третьи,
не понимая настоящего, переносят свой эгоизм на будущее; четвертые,
не понимая самих
себя, тешат свой эгоизм помещением
себя под чужой покров и т. д.
Он
не может представлять своим читателям голые фразы; он должен запастись хоть какими-нибудь знаниями, хоть немножко промыть
себе очи и привести
в порядок свои разбросанные мысли.
Тем
не менее ученый остался
в полном убеждении, что добытое им что-то было — именно калийная соль; он был очень доволен и рассказывал о результатах своих опытов таким образом: «Я наконец успел добыть калийную соль, и замечательно, что эта соль вовсе
не содержит
в себе калия!» Такого рода упрямцы безвредны: помешательство их обыкновенно бывает кротко и простодушно.
И само
собою разумеется, что вывести его можно
не простым пересмотром частных погрешностей, а показанием того, как различные неправды исследователя цепляются за одну главную ложь, положенную им
в основание своих изысканий.
Развитие это было так скудно и слабо, начала, приводящие
в восторг г. Жеребцова, так мало проникли
в сознание масс, что народу ничего
не стоило принять новое направление, имевшее то преимущество пред старым, что заключало
в себе зародыш жизни и движения, а
не застоя и смерти.
Адам дворян
не родил, но одному сыну
Жребий был копать сад, пасть другому скотину;
Ной
в ковчеге с
собою спас все
себе равных,
Простых земледетелей, нравами лишь славных.
И
не только частные факты доказывают, что язычество долгое время было сильно у нас даже
в верхних слоях общества; то же самое видно из законодательства. Многие статьи Ярославовой «Правды» носят на
себе несомненные признаки языческого происхождения. На забудем, что
в ней узаконяется родовая месть и холоп признается вещью.
«Гораздо несчастнее холопства, — говорит он, — было состояние земледельцев свободных, которые, нанимая землю
в поместьях или
в отчинах у дворян, обязывались трудиться для них свыше сил человеческих,
не могли ни двух дней
в неделе работать на
себя, переходили к иным владельцам и обманывались
в надежде на лучшую долю: ибо временные корыстолюбивые господа или помещики нигде
не жалели,
не берегли их для будущего.
И им тех городов дворян и детей боярских, велети имая приведчи к
себе и бить велеть по торгом кнутом и сажать
в тюрьму; а из тюрьмы выимая велети их давать на крепкие поруки с записьми, что им быти с ними на государеве службе; и отписывать поместья и приказывать беречь до государева указу, и отписных поместий крестьянам слушать их ни
в чем
не велеть».
Мы, пожалуй,
не станем приводить деликатных ночных похождений Чурила Пленковича;
не станем говорить о том, как Тугарин невежливо вел
себя за столом князя Владимира, кладя руку за пазуху великой княгине;
не обратим внимания даже на то, как эта княгиня,
в отсутствие мужа, привлекает к
себе в спальню статного молодца, начальника калик перехожих.
Действительность напомнит о
себе и покажет, что решительно
не стоит убиваться из-за того, ежели
в древности бояре
в думе «сидели, брады свои убавя», а ныне чиновники
в разных местах сидят, вовсе бород
не имея…
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное
не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она
в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным»
в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И
в их устах язык чужой //
Не обратился ли
в родной?
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд
себя призвав, // Он обвинял
себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать
себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней
не домчится гимн времен, // Благословение племен.