Неточные совпадения
На это, думаем мы, дает нам право самый характер
и значение сочинения г. Устрялова, которое
так давно
уже было ожидано русской публикой.
При всем том семейные отношения Августа входят в историю, потому что при нем Рим находился
уже в
таком положении, что домашние дела одного лица имели для него большое значение
и могли служить поводом важных государственных событий.
История же о гороскопе, составленном Симеоном
и Димитрием, изобретена «баснословцем» Крекшиным: ни в рукописях, ни в печатных сочинениях Симеона
такого предсказания нет; что же касается до Димитрия, то он вовсе
и не был в Москве при рождении Петра; предсказание явно извлечено из событий
уже совершившихся
и составлено по смерти Петра.
Таким образом, до открытия впредь новых достоверных сведений о юности Петра, мы должны считать еще не разрешенным вопрос о том, задумывал ли Петр сам собою свои великие планы ранее, чем узнал Лефорта, даже ранее, чем стал учиться арифметике у Тиммермана (
так думает г. Устрялов); или эти планы появились
уже впоследствии времени, при влиянии Лефорта
и других иноземцев (как полагал Карамзин)?
Последнее видно
уже и из того, что самая энергическая, постоянная деятельность Петра, во все время жизни Лефорта, посвящаема была морскому делу, а Лефорт не только не понимал, но
и не любил как морских,
так и вообще всех воинских занятий.
Подобное же обвинение было употреблено партиею Милославских как средство для отвращения Алексея Михайловича от женитьбы на дочери Рафа Всеволожского: невесте,
уже выбранной царем,
так туго зачесали волосы, что она упала в обморок в присутствии царя,
и вследствие того на нее донесли, что она страждет черной немочью, а отца обвинили в колдовстве, за что он со всей семьей
и отправлен был в ссылку.
Так точно,
уже при падении Софии, Медведев советовался с волхвом Васильем Иконниковым, который уверял, что «самим сатаною владеет»
и что если царевна даст ему 5000 червонцев, то все будет по-прежнему (Устрялов, том II, стр. 68).
После второго же похода произошел решительный разрыв, показавший, что Петр лучше, может быть, чем сама София, знал
и понимал весь ход крымских походов
и уже решился ясно
и открыто определить свои отношения — как к сестре,
так и к вельможам — любимцам ее, Голицыну
и Шакловитому.
Нам нет надобности рассказывать здесь это кровавое событие, столько десятков раз
уже рассказанное в разных историях, служившее предметом стольких рассуждений
и соображений
и, наконец, сделавшееся
так общеизвестным.
Такое преемство изучается только в истории, когда
и причины
и действия
уже завершились в известном круге явлений.
Мы увидим, что создать как регулярное войско,
так и флот Петр думал
уже впоследствии.
По взятии Азова Ромодановский писал
уже к Петру
таким образом: «Вем, что паче многих в трудех ты, господине, пребываешь
и нам желаемое исполняешь,
и по всему твоему делу мнил тя быть подобна многим: верою к богу — яко Петра, мудростию — яко Соломона, силою — яко Сампсона, славою — яко Давида, а паче, что лучшее в людех, чрез многие науки изобретается
и чрез продолжные дни снискательства их, то в тебе, господине, чрез малое искание все то является, во всяком полном исправном том виде» (Устрялов, приложение к II тому, II, 65).
И если этой необходимости не представлялось, то сообразно ли было с характером Петра
так долго останавливаться на ненужных мелочах
и частностях, когда его
уже неудержимо увлекали соображения
и замыслы обширные
и ясно им определенные?
На что было определять для царевны
такую пропасть съестных вещей,
и особенно пива
и браги, это
уж объясняется только особенностями тогдашней жизни.
Этаких-то нестудерованых людей приходилось Петру поставить лицом к лицу перед Европою, для которой
так просто
и естественно,
уже и в это время, казалось многое, чего никак не могли сообразить русские царедворцы.
После
такого прямого поставления вопроса запирающихся было
уже меньше; многие сознавались, но как-то глухо
и неопределительно, как будто сами не понимая хорошенько, в чем они сознаются.
Весьма вероятно, что пример Голландии был одним из побуждений при устройстве Бурмистерской палаты, хотя
и нельзя сказать, чтобы Петр в это время
уже вполне ясно сознал, какое значение имеет вмешательство посторонних властей для процветания промышленности
и, следовательно, для благосостояния государства как везде,
так особенно у нас в России.
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель,
и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.
— Да, но вам, может быть, легче вступить в сношения, которые всё-таки необходимы, с человеком приготовленным. Впрочем, как хотите. Я очень рад был услышать о вашем решении.
И так уж столько нападков на добровольцев, что такой человек, как вы, поднимает их в общественном мнении.
Неточные совпадения
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет — все пьют
и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане
уж не
так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно
так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С
такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает //
И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
В красавиц он
уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, //
Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Куда?
Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»