Неточные совпадения
Если автор не намерен входить
в рассмотрение народной жизни, рассказывая
дела своего героя; если он хочет представить исторического деятеля одного на первом плане, а все остальное считает только принадлежностями второстепенными, аксессуарами, существенно не нужными;
в таком случае он может составить хорошую биографию
своего героя, но никак не историю.
Рассмотрение этой темной стороны приводит его к заключению, что «нигде положение
дел не представляло столь грустной и печальной картины, как
в нашем отечестве» (стр. XXII), и что «Россия, невзирая на благотворное развитие основных элементов
своих, далеко не достигла той цели, к которой стремились все государства европейские и которая состоит
в надежной безопасности извне и внутри,
в деятельном развитии нравственных, умственных и промышленных сил,
в знании, искусстве,
в смягчении дикой животной природы, одним словом —
в том, что украшает и облагороживает человека» (стр. XXV).
Если так, то всякий вправе спросить: что же это значит, что при совершенном и благотворном развитии основных элементов возможно было подобное, крайне печальное, положение
дел? «Стародавняя Россия заключала
в недрах
своих главные начала государственного благоустройства», — говорит г. Устрялов и вслед за тем приводит факты, доказывающие крайнее расстройство.
В «Уложении» есть, правда, статья, говорящая, что «кому случится ехать из Московского государства, для торгового промыслу или иного для какого
своего дела,
в иное государство, которое государство с Московским государством мирно, — и тому на Москве бити челом государю, а
в городех воеводам о проезжей грамоте, а без проезжей грамоты ему не ездити.
Но, вероятно, много было каких-нибудь затруднений
в этом случае, потому что Кошихин говорит, что, кроме как по царскому указу да по торговым
делам, никто не ездит за границу: «не поволено!» А не поволено потому, что опасались, по свидетельству Кошихина, что, «узнав тамошних государств веру и обычаи, начали б
свою веру отменять и приставать к иным».
При первой осаде Азова ему стало скучно, и он старался как-нибудь поскорее покончить
дело, чтобы возвратиться
в Москву, к
своим обыкновенным удовольствиям.
А теперь, государь братец, настоит время нашим обоим особам богом врученное нам царствие править самим, понеже пришли есми
в меру возраста
своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей (царевна София Алексеевна) с нашими двумя мужескими особами
в титлах и
в расправе
дел быти не изволяем; на то б и твоя б, государя моего брата, воля склонилася, потому что стала она
в дела вступать и
в титлах писаться собою без нашего изволения» (Устрялов, том II, 78).
Испуганное криками некоторых стрельцов, что
в случае отказа они пойдут и сами перебьют
своих полковников, — правительство согласилось на требования челобитчиков, не предоставивши себе даже права исследовать
дело.
При всем том стрельцы, как видно, не были вполне довольны этим оборотом
дела:
в то время как одни расправлялись на площади перед Разрядом с полковниками, другие принялись
в своих слободах за пятисотенных и сотников, которых подозревали
в единомыслии с полковниками: их сбрасывали с каланчей с криками: «Любо! любо!..» Князь Долгорукий — тот самый, который хотел высечь кнутом стрельца, принесшего общую челобитную
в приказ, — старался теперь укротить стрельцов.
Наконец, когда уже
дело подходило к концу, София объявила, что головы отрубит тем, кто задумает бежать к Троице, и потом, призвав стрельцов, говорила: «Обещаю вам новые милости и награды, если докажете
свою верность и не станете мешаться
в мои
дела.
В самом же
деле, как бы человек ни был умен и гениален, он может производить
свои соображения только на основании данных, имеющихся у него под руками.
Если уже
в государственных внешних
делах он не мог удерживать
своих стремлений и, совершенно вопреки всем правилам этикета, сам первый приезжал к послу, которого долго ждал (см. Устрялова, том III, стр. 374), то тем более проявлялась, конечно, эта пылкость и нетерпеливость
в делах частных и менее важных.
Дело было просто: опыт нескольких лет показал ему негодность наличных средств, существовавших тогда
в России; близкие к нему иноземцы указали ему, где можно искать других, лучших средств; он же нашел
в себе столько характера, чтобы посвятить последующую часть
своей деятельности на ревностное отыскание и усвоение этих средств и на уничтожение того, что при них оказалось негодным.
Царица Наталья Кирилловна отпраздновала здесь
день своего тезоименитства и уже
в начале сентября отправилась
в Москву — не совсем, однако ж, здоровая.
«Трое суток он тосковал и горько плакал;
в четвертые был уже спокойнее, провел вечер У друга
своего Лефорта с компаниею;
в следующий
день — тоже, и принялся за
дела».
Вскоре потом Петр праздновал
день своего ангела (29 июня); обеденный стол был
в царских палатах, а вечер провел Петр у английского капитана Джона Греймса, который угостил гостей
своих на славу.
«Очевидно, — говорит он, — царь, еще малоопытный
в искусстве государственного управления, исключительно преданный задушевным мыслям
своим, предоставил
дела обычному течению
в приказах и едва ли находил время для продолжительных совещаний с
своими боярами; нередко он слушал и решал министерские доклады на Пушечном дворе» (том II, стр. 133).
Петр поехал
в Москву, но через два
дня после приема посла опять ускакал к
своим кораблям (Устрялов, том II, стр. 142).
Из этих фактов очевидно одно: что, вопреки общему мнению, как замечает сам же историк
в другом месте (том III, стр. 179), Петр искал за границею единственно средств ввести и утвердить
в России морское
дело, едва ли помышляя тогда о преобразовании
своего государства по примеру государств западных.
Вот эти слова, писанные
в рукописи не самим Петром, но его рукою поправленные и дополненные: «Дабы то (то есть строение кораблей) вечно утвердилось
в России, умыслил искусство
дела того ввесть
в народ
свой и того ради многое число людей благородных послал
в Голландию и иные государства учиться архитектуры и управления корабельного.
Увлекаемый
своей страстью к морскому
делу, преданный одной мысли, которая мешала ему спокойно заниматься другими вопросами, он, не долго думая, решился сам едать себя
в дело, к которому стремились все его помышления.
Следовательно,
в полгода
своего пребывания
в Голландии Петр учился только плотничьей технике корабельного
дела.
Смиренно сознать ничтожность всех привилегий, даваемых происхождением и случаем, понять, что всякий человек, кто бы он ни был, возвышается только трудом и личными заслугами, убедиться
в этом теоретически и постоянно применять
свое убеждение на практике — есть, конечно,
дело великое.
Извне Россия была унижена: она потерпела много неудач
в делах с поляками, платила херадж, по-нашему поминки, крымскому хану, потеряла земли при Финском заливе, упустила из рук
своих целую половину Малороссии, добровольно подчинившейся.
Напротив того, Петр, с детских лет принужденный видеть расстройства и беспорядки
в своем царстве, чувствовал более других, что сила-то, находящаяся
в его руках, не столько велика, как кажется; но зато у него была твердая воля употребить
в дело по крайней мере ту силу, какая есть.
Министры и любимцы сестры его справедливо пришлись не по душе ему: он всех их
в один
день отрешил и посадил на их места
своих друзей и приверженцев.
Он даже начал
дело с простой шутки, думая, что люди, не подорожившие
своими средствами для постройки флота, видевшие превосходство иностранцев
в разных знаниях и искусствах, отрекшиеся, по воле царя, от
своей величавой, неподвижной спеси, прогулявшиеся за границу или слышавшие подробные рассказы очевидцев о чужих землях, — что люди эти не постоят уже за кафтан и бороду.
Но оказалось, что сопротивление
в этом случае было более упорно, чем
в других случаях: отживавшая старина, теряя
свои привилегии, хотела по крайней мере удержать внешние значки и за них вступилась больше, нежели за самую сущность
дела.
Как человек, осуществивший
в своей воле потребности и стремления народа, Петр инстинктивно имел тот такт, который отличает подобных ему исторических деятелей от непризванных фанатиков, часто принимающих мечты
своего расстроенного воображения за истинные потребности века и народа, принимающихся за бесплодное
дело не по
своим силам.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с
своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, //
В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты //
В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но
дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших
дней, // Хранил он
в памяти
своей.
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней
в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали //
В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень
своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый
день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он //
Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии
своей.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, //
В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца
дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет
в рассеянье
свою.