Неточные совпадения
Но теперь, снова встречая пьесу Островского в отдельном издании и припоминая
все, что было о ней писано, мы находим, что сказать о ней несколько слов с нашей стороны будет совсем
не лишнее. Она дает нам повод дополнить кое-что в наших заметках о «Темном царстве», провести далее некоторые из мыслей, высказанных нами тогда, и — кстати — объясниться в коротких словах с некоторыми из критиков, удостоивших нас прямою или косвенною бранью.
А западники разве
не кричали: следует научать в комедии, что суеверие вредно, а Островский колокольным звоном спасает от погибели одного из своих героев; следует вразумлять
всех, что истинное благо состоит в образованности, а Островский в своей комедии позорит образованного Вихорева перед неучем Бородкиным; ясно, что «
Не в свои сани
не садись» и «
Не так живи, как хочется» — плохие пьесы.
А еще один московский критик разве
не строил таких заключений: драма должна представлять нам героя, проникнутого высокими идеями; героиня «Грозы», напротив,
вся проникнута мистицизмом, следовательно,
не годится для драмы, ибо
не может возбуждать нашего сочувствия; следовательно, «Гроза» имеет только значение сатиры, да и то
не важной, и пр. и пр…
Ведь законы прекрасного установлены ими в их учебниках, на основании тех произведений, в красоту которых они веруют; пока
все новое будут судить на основании утвержденных ими законов, до тех пор изящным и будет признаваться только то, что с ними сообразно, ничто новое
не посмеет предъявить своих прав; старички будут правы, веруя в Карамзина и
не признавая Гоголя, как думали быть правыми почтенные люди, восхищавшиеся подражателями Расина и ругавшие Шекспира пьяным дикарем, вслед за Вольтером, или преклонявшиеся пред «Мессиадой» и на этом основании отвергавшие «Фауста».
Он
не считает своего мнения решительным приговором, обязательным для
всех; если уж брать сравнение из юридической сферы, то он скорее адвокат, нежели судья.
Само собою разумеется, что он при этом может пользоваться
всеми средствами, какие найдет пригодными, лишь бы они
не искажали сущности дела: он может вас приводить в ужас или в умиление, в смех или в слезы, заставлять автора делать невыгодные для него признания или доводить его до невозможности отвечать.
Завязка и развязка также грешат против требований искусства. Завязка заключается в простом случае — в отъезде мужа; развязка также совершенно случайна и произвольна: эта гроза, испугавшая Катерину и заставившая ее
все рассказать мужу, есть
не что иное, как deus ex machina,
не хуже водевильного дядюшки из Америки.
Кудряш и Шапкин, Кулигин, Феклуша, барыня с двумя лакеями, сам Дикой —
все это лица, существенно
не связанные с основою пьесы.
Все декламации Кулигина,
все выходки Кудряша и Дикого,
не говоря уже о полусумасшедшей барыне и о разговорах городских жителей во время грозы, — могли бы быть выпущены без всякого ущерба для сущности дела.
А полного всестороннего развития их характеров мы
не видим во
всей пьесе.
Конечно, купцы и мещане
не могут говорить изящным литературным языком; но ведь нельзя же согласиться и на то, что драматический автор, ради верности, может вносить в литературу
все площадные выражения, которыми так богат русский народ.
И если читатель согласится дать нам право приступить к пьесе с заранее приготовленными требованиями относительно того, что и как в ней должно быть, — больше нам ничего
не нужно:
все, что несогласно с принятыми у нас правилами, мы сумеем уничтожить.
В самом деле, на критика «Грозы» в «Нашем времени» поднялись
все — и литераторы и публика, и, конечно,
не за то, что он вздумал показать недостаток уважения к Островскому, а за то, что в своей критике он выразил неуважение к здравому смыслу и доброй воле русской публики.
Это была обязанность критика
не только перед разбираемым автором, но еще больше перед публикой, которая так постоянно одобряет Островского, со
всеми его вольностями и уклонениями, и с каждой новой пьесой
все больше к нему привязывается.
Нет, мысли о балагане высказаны были в «Библиотеке для чтения», известной поборнице
всех прав «искусства», высказаны г. Анненковым, которого никто
не упрекнет в излишней приверженности к «вульгарности».
Вот с какими мнениями столкнулся г. Павлов даже в почтенных представителях русской критики,
не говоря уже о тех, которые благомыслящими людьми обвиняются в презрении к науке и в отрицании
всего высокого!
Они смотрят свысока на
все, судят строго, готовы обвинять всякого автора за то, что он
не равняется с их chefs-d'oeuvre'ами, и нахально пренебрегают живыми отношениями автора к своей публике и к своей эпохе.
Когда это выражение симпатично мне; когда этот смысл доступен и удовлетворителен для меня, тогда я просто отдаюсь красоте
всем сердцем и смыслом,
не делая никаких мертвых сравнений,
не предъявляя претензий, освященных преданиями искусства.
Везде и во
всем преобладает синтез; говорят заранее: это полезно, и бросаются во
все стороны, чтобы прибрать доводы, почему полезно; оглушают вас сентенцией: вот какова должна быть нравственность, и затем осуждают как безнравственное
все, что
не подходит под сентенцию.
Чтобы достигнуть этого, надобно, чтобы
все люди получили охоту жить своим умом, а
не полагаться на чужую опеку.
Сообразно с этим вторым требованием, на Островского напускались много раз с великою яростию; а между тем оно
не только
не аксиома, но даже находится в явном противоречии с требованием относительно верности действительной жизни, которое
всеми признано, как необходимое.
Обыкновенно человек знает, что ему делать, да
не может так потрафить, чтобы направить на свое дело
все средства, которыми так легко распоряжается писатель.
Еще больше, — нас попросят провести дальше наши мнения и дойти до крайних их результатов, то есть, что драматический автор,
не имея права ничего отбрасывать и ничего подгонять нарочно для своей цели, оказывается в необходимости просто записывать
все ненужные разговоры
всех встречных лиц, так что действие, продолжавшееся неделю, потребует и в драме ту же самую неделю для своего представления на театре, а для иного происшествия потребуется присутствие
всех тысяч людей, прогуливающихся по Невскому проспекту или по Английской набережной.
До сих пор поэтому борьба
не кончена; естественные стремления, то как будто заглушаясь, то появляясь сильнее,
все ищут своего удовлетворения.
Во
все времена и во
всех сферах человеческой деятельности появлялись люди, настолько здоровые и одаренные натурою, что естественные стремления говорили в них чрезвычайно сильно, незаглушаемо — в практической деятельности они часто делались мучениками своих стремлений, но никогда
не проходили бесследно, никогда
не оставались одинокими, в общественной деятельности они приобретали партию, в чистой науке делали открытия, в искусствах, в литературе образовали школу.
Не представляя миру ничего нового и неведомого,
не намечая новых путей в развитии
всего человечества,
не двигая его даже и на принятом пути, они должны ограничиваться более частным, специальным служением: они приводят в сознание масс то, что открыто передовыми деятелями человечества, раскрывают и проясняют людям то, что в них живет еще смутно и неопределенно.
В литературах
всех народов мы находим множество писателей, совершенно преданных искусственным интересам и нимало
не заботящихся о нормальных требованиях человеческой природы.
Все, например, певцы иллюминаций, военных торжеств, резни и грабежа по приказу какого-нибудь честолюбца, сочинители льстивых дифирамбов, надписей и мадригалов —
не могут иметь в наших глазах никакого значения, потому что они весьма далеки от естественных стремлений и потребностей народных.
Она соответствует разнице в самом способе мышления художника и мыслителя: один мыслит конкретным образом, никогда
не теряя из виду частных явлений и образов, а другой стремится
все обобщить, слить частные признаки в общей формуле.
С течением времени человечество
все более и более освобождается от искусственных искажений и приближается к естественным требованиям и воззрениям: мы уже
не видим таинственных сил в каждом лесе и озере, в громе и молнии, в солнце и звездах; мы уже
не имеем в образованных странах каст и париев; мы
не перемешиваем отношений двух полов, подобно народам Востока; мы
не признаем класса рабов существенной принадлежностью государства, как было у греков и римлян; мы отрицаемся от инквизиционных начал, господствовавших в средневековой Европе.
Если
все это еще и встречается ныне по местам, то
не иначе, как в виде исключения; общее же положение изменилось к лучшему.
Но все-таки и теперь еще люди далеко
не пришли к ясному сознанию
всех естественных потребностей и даже
не могут еще согласиться в том, что для человека естественно, что нет.
Смотря по различию талантов, и повести этого рода имели больше или меньше значения; но
все они заключали в себе тот недостаток, что попадали лишь в небольшую (сравнительно) часть общества и
не имели почтой никакого отношения к большинству.
Нельзя
не сознаться, что дело Островского гораздо плодотворнее: он захватил такие общие стремления и потребности, которыми проникнуто
все русское общество, которых голос слышится во
всех явлениях нашей жизни, которых удовлетворение составляет необходимое условие нашего дальнейшего развития.
Ясно, что жизнь, давшая материалы для таких комических положений, в каких ставятся часто самодуры Островского, жизнь, давшая им и приличное название,
не поглощена уже
вся их влиянием, а заключает в себе задатки более разумного, законного, правильного порядка дел.
В финансовых реформах, во
всех этих комиссиях и комитетах, рассуждавших о банках, о податях и пр., что видело общественное мнение, чего от них надеялось, как
не определения более правильной, отчетливой системы финансового управления и, следовательно, введения законности вместо всякого произвола?
Мы
не говорим о практическом значении
всех этих мер, мм только утверждаем, что самая попытка приступить к ним доказывает сильное развитие той общей идеи, на которую мы указали: хотя бы
все они рушились или остались безуспешными, это бы могло показать только — недостаточность или ложность средств, принятых для их исполнения, но
не могло бы свидетельствовать против потребностей, их вызвавших.
Чтобы
не распространяться об этом, заметим одно: требование права, уважение личности, протест против насилия и произвола вы находите во множестве наших литературных произведений последних лет; но в них большею частию дело
не проведено жизненным, практическим образом, почувствована отвлеченная, философская сторона вопроса и из нее
все выведено, указывается право, а оставляется без внимания реальная возможность.
Это явление, повторяющееся во
всех сферах общественной жизни, хорошо замечено и понято Островским, и его пьесы яснее всяких рассуждений показывают внимательному читателю, как система бесправия и грубого, мелочного эгоизма, водворенная самодурством, прививается и к тем самым, которые от него страдают; как они, если мало-мальски сохраняют в себе остатки энергии, стараются употребить ее на приобретение возможности жить самостоятельно и уже
не разбирают при этом ни средств, ни прав.
В «Грозе» особенно видна необходимость так называемых «ненужных» лиц: без них мы
не можем понять лица героини и легко можем исказить смысл
всей пьесы, что и случилось с большею частью критиков.
Даже в так называемом образованном обществе, в объевропеившихся людях, на множество энтузиастов, восхищавшихся новыми парижскими улицами и мабилем, разве вы
не найдете почти такое же множество солидных ценителей, которые запугивают своих слушателей тем, что нигде, кроме Австрии, во
всей Европе порядка нет и никакой управы найти нельзя!
Да еще мало того, как бы она осмелилась
не верить да допытываться, когда старшие и лучшие люди так положительно успокоиваются в убеждении, что принятые ими понятия и образ жизни — наилучшие в мире и что
все новое происходит от нечистой силы?
В анархии так уж и нет никакого начала: всяк молодец на свой образец, никто никому
не указ, всякий на приказание другого может отвечать, что я, мол, тебя знать
не хочу, и таким образом
все озорничают и ни в чем согласиться
не могут.
Но вообразите, что это самое анархическое общество разделилось на две части: одна оставила за собою право озорничать и
не знать никакого закона, а другая принуждена признавать законом всякую претензию первой и безропотно сносить
все ее капризы,
все безобразия…
Дикой ругает, кого хочет; когда ему говорят: «Как это на тебя никто в целом доме угодить
не может!» — мое самодовольно отвечает: «Вот поди ж ты!» Кабанова держит по-прежнему в страхе своих детей, заставляет невестку соблюдать
все этикеты старины, ест ее, как ржа железо, считает себя вполне непогрешимой и ублажается разными Феклушами.
А вот видите ли: она «хоть ты ее
всю золотом осыпь»,
не поедет по дьявольскому изобретению; а народ ездит
все больше и больше,
не обращая, внимания на ее проклятия; разве это
не грустно, разве
не служит свидетельством ее бессилия?
Провожая сына в дорогу, она замечает, что
все делается
не так, как нужно по ее: сын ей и в ноги
не кланяется — надо этого именно потребовать от него, а сам
не догадался; и жене своей он
не «приказывает», как жить без него, да и
не умеет приказать, и при прощанье
не требует от нее земного поклона; и невестка, проводивши мужа,
не воет и
не лежит на крыльце, чтобы показать свою любовь.
Но порода Кабановых
не понимает этого: они
не дошли даже до того, чтобы представлять или защищать какой-нибудь принцип вне себя, — они сами принцип, и потому
все, касающееся их, они признают абсолютно важным.
Все у него по-прежнему, и праздник он задает сегодня, и мильонный оборот порешил поутру, и кредит еще
не подорван; но уже ходят какие-то темные слухи, что у него нет наличного капитала, что его аферы ненадежны, и завтра несколько кредиторов намерены предъявить свои требования; денег нет, отсрочки
не будет, и
все здание шарлатанского призрака богатства будет завтра опрокинуто.
Поправить свои дела они уж и
не рассчитывают; но они знают, что их своевольство еще будет иметь довольно простора до тех пор, пока
все будут робеть перед ними; и вот почему они так упорны, так высокомерны, так грозны даже в последние минуты, которых уже немного осталось им, как они сами чувствуют.