Неточные совпадения
Казалось, у самого лица вздрагивают огни гавани. Резкий как щелчки дождь бил в лицо. В мраке суетилась вода, ветер скрипел
и выл, раскачивая судно. Рядом стояла «Мелузина»; там мучители мои, ярко осветив каюту, грелись водкой. Я слышал,
что они
говорят,
и стал прислушиваться внимательнее, так как разговор шел о каком-то доме, где полы из чистого серебра, о сказочной роскоши, подземных ходах
и многом подобном. Я различал голоса Патрика
и Моольса, двух рыжих свирепых чучел.
Если я мальчик, как назвала меня однажды бойкая девушка с корзиной дынь, — она сказала: «Ну-ка, посторонись, мальчик», — то почему я думаю о всем большом: книгах, например,
и о должности капитана, семье, ребятишках, о том, как надо басом
говорить: «Эй вы, мясо акулы!» Если же я мужчина, —
что более всех других заставил меня думать оборвыш лет семи, сказавший, становясь на носки: «Дай-ка прикурить, дядя!» — то почему у меня нет усов
и женщины всегда становятся ко мне спиной, словно я не человек, а столб?
Мне было тяжело, холодно, неуютно. Выл ветер. — «Вой!» —
говорил я,
и он выл, как будто находил силу в моей тоске. Крошил дождь. — «Лей!» —
говорил я, радуясь,
что все плохо, все сыро
и мрачно, — не только мой счет с шкипером. Было холодно,
и я верил,
что простужусь
и умру, мое неприкаянное тело…
Мы вышли из гавани на крепком ветре, с хорошей килевой качкой,
и, как повернули за мыс, у руля стал Эстамп, а я
и Дюрок очутились в каюте,
и я воззрился на этого человека, только теперь ясно представив, как чувствует себя дядя Гро, если он вернулся с братом из трактира.
Что он подумает обо мне, я не смел даже представить, так как его мозг, верно, полон был кулаков
и ножей, но я отчетливо видел, как он
говорит брату: «То ли это место или нет? Не пойму».
— Ты в лохмотьях, —
говорил он, — вот мы тебя нарядим. Хорошенький ты сделал рейс, — прибавил Том, видя,
что я опустил на тюфяк золото, которое мне было теперь некуда сунуть на себе. — Прими же приличный вид, поужинай
и ложись спать, а утром можешь отправляться куда хочешь.
— Все здесь очень любопытны, а я, пожалуй, любопытнее всех.
Что за беда?
Говорят, вы думали,
что вас никто не видит. А видел —
и он клянется — Кваль; Кваль клянется,
что с вами шла из-за угла, где стеклянная лестница, молоденькая такая уховертка,
и лицо покрыла платком.
Все снова стали смеяться, затем между ними произошел разговор, в котором я ничего не понял, но чувствовал,
что говорят обо мне, — легонько подсмеиваясь или серьезно — я не разобрал. Лишь некоторые слова, вроде «приятное исключение», «колоритная фигура», «стиль», запомнились мне в таком странном искажении смысла,
что я отнес их к подробностям моего путешествия с Дюроком
и Эстампом.
Следует упомянуть,
что к этому моменту я был чрезмерно возбужден резкой переменой обстановки
и обстоятельств, неизвестностью,
что за люди вокруг
и что будет со мной дальше, а также наивной, но твердой уверенностью,
что мне предстоит сделать нечто особое именно в стенах этого дома, иначе я не восседал бы в таком блестящем обществе. Если мне не
говорят,
что от меня требуется, — тем хуже для них: опаздывая, они, быть может, рискуют. Я был высокого мнения о своих силах.
— Есть причины! — Поп подвел меня к столу с книгами
и журналами. — Не будем
говорить сегодня о библиотеке, — продолжал он, когда я уселся. — Правда,
что я за эти дни все запустил, — материал задержался, но нет времени. Знаете ли вы,
что Дюрок
и другие в восторге? Они находят вас… вы… одним словом, вам повезло. Имели ли вы дело с книгами?
Пока
что я чувствовал себя гостем этого отличного помещения с зеркалом, зеркальным шкапом, ковром
и письменным столом, не
говоря о другой мебели.
Говорят,
что он возил с собой поэта Касторуччио, чтобы тот описывал стихами все битвы
и попойки; ну
и красавиц, разумеется, когда они попадались.
— Никому не
говорите о том,
что видели здесь. С тех пор как я выкупил ее
и спаял, вы — первая, которой показываю. Теперь пойдем. Да, выйдем,
и я закрою эту золотую змею.
Матрос, о котором я
говорю, относился презрительно
и с ненавистью ко всему,
что не было на Пустыре,
и, если с ним спорили, неприятно бледнел, улыбаясь так жутко,
что пропадала охота спорить.
— Однако почему вы берете не меня, а этого мальчика? — сухо спросил Эстамп. — Я
говорю серьезно. Может произойти сдвиг в сторону рукопашной,
и вы должны признать,
что на весах действия я кое-что значу.
Берег в этом месте представлял каменистый спуск, с домами
и зеленью наверху. У воды стояли опрокинутые лодки, сушились сети. Здесь же бродило несколько человек, босиком, в соломенных шляпах. Стоило взглянуть на их бледные заросшие лица, чтобы немедленно замкнуться в себе. Оставив свои занятия, они стали на некотором от нас расстоянии, наблюдая,
что мы такое
и что делаем,
и тихо
говоря между собой. Их пустые, прищуренные глаза выражали явную неприязнь.
Разумеется, я пропустил много, пока шел, но был вознагражден тем,
что услышал дальше.
Говорила, очень нервно
и горячо, Молли...
— Но это очень грустно, — все,
что вы
говорите, — сказал Дюрок. — Однако я без вас не вернусь, Молли, потому,
что за этим я
и приехал. Медленно, очень медленно, но верно Ганувер умирает. Он окружил свой конец пьяным туманом, ночной жизнью. Заметьте,
что не уверенными, уже дрожащими шагами дошел он к сегодняшнему дню, как
и назначил, — дню торжества.
И он все сделал для вас, как было то в ваших мечтах, на берегу. Все это я знаю
и очень всем расстроен, потому
что люблю этого человека.
— Это свинство с вашей стороны, — начал Эстамп, кланяясь дамам
и лишь мельком взглянув на Молли, но тотчас улыбнулся, с ямочками на щеках,
и стал
говорить очень серьезно
и любезно, как настоящий человек. Он назвал себя, выразил сожаление,
что помешал разговаривать,
и объяснил, как нашел нас.
— Я с вами
поговорю, — сказал Варрен. —
Что же, нам
и сесть негде?!
Я этого не
говорил и сказал,
что не
говорил.
Я был доволен его сообщением, начиная уставать от подслушивания,
и кивнул так усердно,
что подбородком стукнулся в грудь. Тем временем Ганувер остановился у двери, сказав: «Поп!» Юноша поспешил с ключом открыть помещение. Здесь я увидел странную, как сон, вещь. Она произвела на меня, но, кажется,
и на всех, неизгладимое впечатление: мы были перед человеком-автоматом, игрушкой в триста тысяч ценой, умеющей
говорить.
Но мной не считали нужным или интересным заниматься так, как вчера,
и я скромно стал сзади. Возникли предположения идти осматривать оранжерею, где помещались редкие тропические бабочки, осмотреть также вновь привезенные картины старых мастеров
и статую, раскопанную в Тибете, но после «Ксаверия» не было ни у кого настоящей охоты ни к каким развлечениям. О нем начали
говорить с таким увлечением,
что спорам
и восклицаниям не предвиделось конца.
Звук этого разговора перелетал от одного лица к другому, от одного к двум, опять к одному, трем, двум
и так беспрерывно,
что казалось, все
говорят, как инструменты оркестра, развивая каждый свои ноты — слова.
— Мы вас не удерживаем, — произнес он. — Чек ваш, вы свободны,
и больше
говорить не о
чем.
На выходе сошлись все. Когда вышел доктор Джонсон, тяжелая дверь медленно затворилась. Ее щель сузилась, блеснула последней чертой
и исчезла, скрыв за собой двух людей, которым, я думаю, нашлось
поговорить кое о
чем, — без нас
и иначе,
чем при нас.
Уже пошел слух; я сам не знал,
что будет, однако решился, а посмотрю на ее лицо, — нет охоты
говорить, вижу по лицу,
что говорить запрещает
и уходит с обидой.
Паркер стал
говорить дальше; как ни интересно было слушать обо всем, из
чего вышли события того памятного вечера, нетерпение мое отправиться к Дюроку росло
и разразилось тем,
что, страдая
и шевеля ногами под стулом, я, наконец, кликнул прислугу, чтоб расплатиться.
— Я должен вам сказать, — заявил я, впадая в прежнее свое легкомыслие искренности, —
что я очень рад был узнать о вашей женитьбе. Лучшую жену, — продолжал я с неуместным
и сбивающим меня самого жаром, — трудно найти. Да, трудно! — вскричал я, желая
говорить сразу обо всем
и бессильный соскочить с первой темы.
С приходом Молли общий разговор перешел, главным образом, на меня,
и я опять рассказал о себе, затем осведомился, где Поп
и Эстамп. Молли без всякого стеснения
говорила мне «ты», как будто я все еще был прежним Санди, да
и я, присмотревшись теперь к ней, нашел,
что хотя она стала вполне развившейся женщиной, но сохранила в лице
и движениях три четверти прежней Молли. Итак, она сказала...
— Очень вы похожи на одного молодца, разрази его гром! Такая неблагодарная скотина! — Гро был пьян
и стакан держал наклонно, поливая вином штаны. — Я обращался с ним как отец родной
и воистину отогрел змею!
Говорят, этот Санди теперь разбогател, как набоб; про то мне неизвестно, но
что он за одну штуку получил, воспользовавшись моим судном, сто тысяч банковыми билетами, — в этом я
и сейчас могу поклясться мачтами всего света!