Неточные совпадения
Не скрою, что оно было громадно
и — может быть — потому
так неотвязно.
Среди уродливых отражений жизненного закона
и его тяжбы с духом моим я искал, сам долго
не подозревая того, — внезапное отчетливое создание: рисунок или венок событий, естественно свитых
и столь же неуязвимых подозрительному взгляду духовной ревности, как четыре наиболее глубоко поразившие нас строчки любимого стихотворения.
Таких строчек всегда — только четыре.
Как я заметил, он
не переставал интересоваться моим скрытым возбуждением, направленным на предметы воображения. Я был для него словно разновидность тюльпана, наделенная ароматом,
и если
такое сравнение может показаться тщеславным, оно все же верно по существу.
Люди суетливого, рвущего день на клочки мира стояли, ворочая глазами, она же по-прежнему сидела на чемоданах, окруженная незримой защитой, какую дает чувство собственного достоинства, если оно врожденное
и так слилось с нами, что сам человек
не замечает его, подобно дыханию.
Я сумел бы найти общий интерес, естественный повод
не упустить ее из поля своего зрения
и так или иначе встретить желаемое течение неоткрытой реки.
Ничто
не может
так внезапно приблизить к чужой жизни, как телефон, оставляя нас невидимыми,
и тотчас по желанию нашему — отстранить, как если бы мы
не говорили совсем.
По-видимому, началась своего рода «сердечная мигрень» — чувство, которое я хорошо знал,
и, хотя
не придавал ему особенного значения, все же нашел, что
такое направление мыслей действует, как любимый мотив.
Я был заинтересован своими картами, однако начинал хотеть есть
и потому с удовольствием слышал, как Дэлия Стерс назначила подавать в одиннадцать, следовательно, через час. Я соображал также, будут ли на этот раз пирожки с ветчиной, которые я очень любил
и не ел нигде
таких вкусных, как здесь, причем Дэлия уверяла, что это выходит случайно.
Вошла Дэлия, девушка с поблекшим лицом, загорелым
и скептическим,
такая же белокурая, как ее брат,
и стала смотреть, как я с Стерсом, вперив взгляд во лбы друг другу, старались увеличить — выигрыш или проигрыш? — никто
не знал, что.
Все были заинтересованы. Вскоре, сев ужинать, мы продолжали обсуждать случай. О
таких вещах отлично говорится вечером, когда нервы настороже. Дэлия, сделав несколько обычных замечаний иронически-серьезным тоном, явно указывающим, что она
не подсмеивается только из вежливости, умолкла
и стала слушать, критически приподняв брови.
Во время игры Андерсон сидел спиной к дому, лицом к саду; он сказал, что никого
не видел
и ничего
не слыхал. То же сказал Филатр,
и,
так как никто, кроме меня,
не слышал никаких слов, происшествие это осталось замкнутым во мне. На вопросы, как я отнесся к нему, я ответил, что был, правда, взволнован, но теперь лишь стараюсь понять.
Не могло быть ничего хуже
такого состояния, ничего томительнее
и тревожнее среди веселой музыки
и яркого света.
Мне
так понравилось это красивое судно, что я представил его своим. Я мысленно вошел по его трапу к себе, в свою каюту,
и я был —
так мне представилось — с той девушкой.
Не было ничего известно, почему это
так, но я некоторое время удерживал представление.
Убедившись, что имею дело с действительностью, я отошел
и сел на чугунный столб собрать мысли. Они развертывались в
такой связи между собой, что требовался более мощный пресс воли, чем тогда мой, чтобы охватить их все — одной, главной мыслью; ее
не было. Я смотрел в тьму, в ее глубокие синие пятна, где мерцали отражения огней рейда. Я ничего
не решал, но знал, что сделаю,
и мне это казалось совершенно естественным. Я был уверен в неопределенном
и точен среди неизвестности.
— Я взошел по трапу, — ответил я дружелюбно, без внимания к возможным недоразумениям с его стороны,
так как полагал, что моя внешность достаточно красноречива в любой час
и в любом месте. — Я вас окликнул, вы спали. Я поднялся
и, почему-то
не решившись разбудить вас, хотел пойти вниз.
Откладывать свое дело я
не решился,
так как
не знаю, когда вы поднимете якорь,
и подумал, что завтра могу уже
не застать вас.
— Ну как, — сказал он, стоя у трапа, когда я начал идти по нему, — правда, «Бегущая по волнам» красива, как «Гентская кружевница»? («Гентская кружевница» было судно, потопленное лет сто назад пиратом Киддом Вторым за его удивительную красоту, которой все восхищались.) Да, это многие признают. Если бы я рассказал вам его историю, его стоимость; если бы вы увидели его на ходу
и побыли на нем один день, — вы еще
не так просили бы меня взять вас в плавание. У вас губа
не дура.
— Заметьте, — сказал Филатр, останавливаясь, — что Браун — человек дела, выгоды, далекий от нас с вами,
и все, что, по его мнению, напоминает причуду, тотчас замыкает его. Теперь — дальше: «Когда-то, в счастливый для вас
и меня день, вы сказали, что исполните мое любое желание. От всей души я надеялся, что
такая минута
не наступит; затруднить вас я считал непростительным эгоизмом. Однако случилось, что мой пациент
и родственник…»
Как странно произносить эти слова, — перебил себя Филатр. — А я их даже пишу: «…Каюте корабля «Бегущая по волнам», который принадлежит вам. Вы крайне обяжете меня содействием Гарвею. Надеюсь, что здоровье вашей глубоко симпатичной супруги продолжает
не внушать беспокойства. Прошу вас…»…
И так далее, — прикончил Филатр, покрывая конверт размашистыми строками адреса.
Сказав
так и предупреждая мои слова, даже мое молчание, которые, при всей их искренности, должны были только затруднить этот внезапный момент взгляда на открывшееся чужое сердце, — Филатр позвонил
и сказал слуге, чтобы подали экипаж.
Не прощаясь окончательно, мы условились, что я сообщу ему о посещении мной Брауна.
Контора Брауна «Арматор
и Груз», как большинство контор
такого типа, помещалась на набережной, очень недалеко,
так что
не стоило брать автомобиль. Я отпустил шофера
и, едва вышел в гавань, бросил тревожный взгляд к молу, где видел вчера «Бегущую по волнам». Хотя она была теперь сравнительно далеко от меня, я немедленно увидел ее мачты
и бугшприт на том же месте, где они были ночью. Я испытал полное облегчение.
Однажды он
так хватил плотника по уху, что тот обмер
и не мог встать более часа, только стонал.
Бывает, что говорит тихо
и разумно, как человек, но если
не так взглянул или промолчал — «понимай, мол, как знаешь, отчего я молчу» —
и готово.
— Я
не знаю, какое вам дело до капитана Геза, но я — а вы видите, что я
не начальство, что я
такой же матрос, как этот горлан, — он презрительно уставил взгляд в лицо опешившему оратору, — я утверждаю, что капитан Гез, во-первых, настоящий моряк, а во-вторых, отличнейший
и добрейшей души человек.
Тогда же Бутлер сказал: «Черт вас поймет!» Капитан Гез собирал нас, бывало,
и читал вслух
такие истории, о каких мы никогда
не слыхивали.
У Брауна мелькнуло в глазах неизвестное мне соображение. Он сделал по карандашу три задумчивых скольжения, как бы сосчитывая главные свои мысли,
и дернул бровью
так, что
не было сомнения в его замешательстве. Наконец, приняв прежний вид, он посвятил меня в суть дела.
Да, юридически я являюсь собственником этого крайне мне надоевшего корабля;
и так произошло оттого, что Вильям Гез обладает воистину змеиным даром горячего, толкового убеждения, — правильнее, способностью закружить голову человеку тем, что ему совершенно
не нужно.
— Это одна из лучших кают, — сказал Гез, входя за мной. — Вот умывальник, шкаф для книг
и несколько еще мелких шкафчиков
и полок для разных вещей. Стол — общий, а впрочем, по вашему желанию, слуга доставит сюда все, что вы пожелаете. Матросами я
не могу похвастаться. Я взял их на один рейс. Но слуга попался хороший, славный
такой мулат; он служил у меня раньше, на «Эригоне».
Гез кратко приветствовал меня,
и я заметил, что он
не в духе,
так как избегал моего взгляда.
Бутлер с Синкрайтом пили если
и не так круто, как Гез, то все же порядочно.
Хотя Гез был наверняка пьян, пьян привычно
и естественно для него, — он
не выказал своего опьянения ничем, кроме голоса, ставшего отрывистым,
так как он боролся с желудком.
Я был всегда плохим знатоком парусной техники как по бегучему,
так и по стоячему такелажу [Стоячий такелаж — общее название неподвижных снастей на судне.], но зрелище развернутых парусов над закинутым, если смотреть вверх, лицом таково, что видеть их, двигаясь с ними, — одно из бескорыстнейших удовольствий,
не требующих специального знания.
Между тем, желая точно узнать направление
и все заходы корабля, я обратился к Бутлеру с просьбой рассказать течение рейса,
так как
не полагался на слова Геза.
Мне
не хотелось лезть к Гезу, относительно которого следовало, даже в мелочах, держаться настороже, тем более — с Синкрайтом, сильно
не нравящимся мне всей своей повадкой,
и я колебался, но, подумав, решил, что идти все-таки лучше, чем просить Синкрайта об одолжении принести карту.
Я похвалил его игру. Он если
и был польщен, ничем
не показал этого. Снова взяв инструмент, Гез принялся выводить дикие фиоритуры, томительные скрипучие диссонансы —
и так притворно увлекся этим, что я понял необходимость уйти. Он меня выпроваживал.
Рассчитывая, что на днях мы поговорим подробнее, я
не стал больше спрашивать его о корабле. Кто сказал «А», тот скажет
и «Б», если его
не мучить. Я перешел к Гезу, выразив сожаление, крайне смягченное по остроте своего существа, что капитан бездетен,
так как его жизнь, по-видимому, довольно беспутна; она лишена правильных семейных забот.
Мне случалось быть в положении, требующем точного взгляда на свое состояние,
и я никогда
не мог установить, где подлинное начало этой мучительной приверженности, столь сильной, что нет даже стремления к обладанию; встреча, взгляд, рука, голос, смех, шутка — уже являются облегчением,
таким мощным среди остановившей всю жизнь одержимости единственным существом, что радость равна спасению.
Качать стало медленнее
и не так сильно, как утром.
Гез был в смокинге. Его безукоризненной, в смысле костюма, внешности дико противоречила пьяная судорога лица. Он был тяжело, головокружительно пьян. Подойдя
так близко, что я, встав, отодвинулся, опасаясь неустойчивости его тела, Гез оперся правой рукой о стол, а левой подбоченился. Он нервно дышал, стараясь стоять прямо,
и сохранял равновесие при качке тем, что сгибал
и распрямлял колено. На мою занятость письмом Гез даже
не обратил внимания.
Сказав
так, я ждал, что он пробурчит извинение
и уйдет. Он
не изменил позу,
не шелохнулся, лишь стал еще бледнее, чем был. Откровенная неистовая ненависть светилась в его глазах. Он вздохнул
и засунул руки в карманы.
Поэтому, с его характером, образовалось военное положение,
и с гневом, с тяжелым чувством безобразия минувшей сцены я лег, но лег
не раздеваясь,
так как
не знал, что еще может произойти.
— Прочь! — крикнул он, наклонив голову. Одновременно с тем он опустил руку
так, что
не ожидавшая этого женщина повернулась вокруг себя
и хлопнулась спиной о стену. Ее глаза дико открылись. Она была жалка
и мутно, синевато бледна.
— Вы меня ударили, — сказал Гез. — Вы все время оскорбляли меня. Вы дали мне понять, что я вас ограбил. Вы держали себя
так, как будто я ваш слуга. Вы сели мне на шею, а теперь пытались убить. Я вас
не трону. Я мог бы заковать вас
и бросить в трюм, но
не сделаю этого. Вы немедленно покинете судно.
Не головой вниз — я
не так жесток, как болтают обо мне разные дураки. Вам дадут шлюпку
и весла. Но я больше
не хочу видеть вас здесь.
Гез
так посмотрел на него, что тот плюнул
и ушел. Капитан был совершенно невменяем. Как ни странно, именно эти слова Бутлера подстегнули мою решимость спокойно сойти в шлюпку. Теперь я
не остался бы ни при каких просьбах. Мое негодование было безмерно
и перешагнуло всякий расчет.
Я вставил весла, но продолжал неподвижно сидеть, с невольным
и бесцельным ожиданием. Вдруг на палубе раздались возгласы, крики, спор
и шум —
так внезапно
и громко, что я
не разобрал, в чем дело. Наконец послышался требовательный женский голос, проговоривший резко
и холодно...
Ничего
не понимая, я между тем сообразил, что, судя по голосу, это
не могла быть кто-нибудь из компании Геза. Я
не колебался,
так как предпочесть шлюпку безопасному кораблю возможно лишь в невыносимых, может быть, угрожающих для жизни условиях. Трап стукнул: отвалясь
и наискось упав вниз, он коснулся воды. Я подвинул шлюпку
и ухватился за трап, всматриваясь наверх до боли в глазах, но
не различая фигур.
Ветер дул в спину. По моему расчету, через два часа должен был наступить рассвет. Взглянув на свои часы с светящимся циферблатом, я увидел именно без пяти минут четыре. Ровное волнение
не представляло опасности. Я надеялся, что приключение окончится все же благополучно,
так как из разговоров на «Бегущей» можно было понять, что эта часть океана между Гарибой
и полуостровом весьма судоходна. Но больше всего меня занимал теперь вопрос, кто
и почему сел со мной в эту дикую ночь?
— Насильно?! — сказала она, тихо
и лукаво смеясь. — О нет, нет! Никто никогда
не мог удержать меня насильно где бы то ни было. Разве вы
не слышали, что кричали вам с палубы? Они считают вас хитрецом, который спрятал меня в трюме или еще где-нибудь,
и поняли
так, что я
не хочу бросить вас одного.
Пока она это делала, я видел тонкую руку
и железный переплет фонаря, оживающий внутри ярким огнем. Тени, колеблясь, перебежали к лодке. Тогда Фрези Грант захлопнула крышку фонаря, поставила его между нами
и сбросила покрывало. Я никогда
не забуду ее —
такой, как видел теперь.
Я захотел пить
и,
так как бочонок для воды оказался пуст, осушил бутылку вина. На этот раз оно
не произвело обыкновенного действия. Мое состояние было ни нормально, ни эксцессивно — особое состояние, которое
не с чем сравнить, — разве лишь с выходом из темных пещер на приветливую траву. Я греб к югу, пристально рассматривая горизонт.