Неточные совпадения
— Лонгрен! — закричал смертельно перепуганный Меннерс. — Что же
ты стал, как пень? Видишь,
меня уносит; брось причал!
— Лонгрен! — взывал Меннерс, —
ты ведь слышишь
меня,
я погибаю, спаси!
«
Ты откуда приехал, капитан? — важно спросила Ассоль воображенное лицо и, отвечая сама себе, сказала: —
Я приехал… приехал… приехал
я из Китая.
— Теперь отдай
мне, — несмело сказала девочка. —
Ты уже поиграл.
Ты как поймал ее?
— У самых моих ног. Кораблекрушение причиной того, что
я, в качестве берегового пирата, могу вручить
тебе этот приз. Яхта, покинутая экипажем, была выброшена на песок трехвершковым валом — между моей левой пяткой и оконечностью палки. — Он стукнул тростью. — Как зовут
тебя, крошка?
Хорошо, что оно так странно, так однотонно, музыкально, как свист стрелы или шум морской раковины; что бы
я стал делать, называйся
ты одним из тех благозвучных, но нестерпимо привычных имен, которые чужды Прекрасной Неизвестности?
Тем более
я не желаю знать, кто
ты, кто твои родители и как
ты живешь.
Я занимался, сидя на этом камне, сравнительным изучением финских и японских сюжетов… как вдруг ручей выплеснул эту яхту, а затем появилась
ты…
—
Тебе нечего бояться
меня, — серьезно сказал он.
— Напротив,
мне хочется поговорить с
тобой по душе.
Я был в той деревне, откуда
ты, должно быть, идешь; словом, в Каперне.
— Далеко-далеко отсюда
я увидел
тебя во сне и приехал, чтобы увезти
тебя навсегда в свое царство.
Ты будешь там жить со
мной в розовой глубокой долине.
— Не так скоро, — возразил Эгль, — сначала, как
я сказал,
ты вырастешь. Потом… Что говорить? — это будет, и кончено. Что бы
ты тогда сделала?
— Нет, не будет драться, — сказал волшебник, таинственно подмигнув, — не будет,
я ручаюсь за это. Иди, девочка, и не забудь того, что сказал
тебе я меж двумя глотками ароматической водки и размышлением о песнях каторжников. Иди. Да будет мир пушистой твоей голове!
— Так, так; по всем приметам, некому иначе и быть, как волшебнику. Хотел бы
я на него посмотреть… Но
ты, когда пойдешь снова, не сворачивай в сторону; заблудиться в лесу нетрудно.
—
Ты как думаешь, придет волшебный корабль за
мной или нет?
«Вырастет, забудет, — подумал он, — а пока… не стоит отнимать у
тебя такую игрушку. Много ведь придется в будущем увидеть
тебе не алых, а грязных и хищных парусов; издали нарядных и белых, вблизи — рваных и наглых. Проезжий человек пошутил с моей девочкой. Что ж?! Добрая шутка! Ничего — шутка! Смотри, как сморило
тебя, — полдня в лесу, в чаще. А насчет алых парусов думай, как
я: будут
тебе алые паруса».
— И не дал
мне табаку. «
Тебе, — говорит, — исполнится совершеннолетний год, а тогда, — говорит, — специальный красный корабль… За
тобой. Так как твоя участь выйти за принца. И тому, — говорит, — волшебнику верь». Но
я говорю: «Буди, буди, мол, табаку-то достать». Так ведь он за
мной полдороги бежал.
—
Мне кажется, что
тебе очень больно, — сказал он, умалчивая о своем опыте. — Пойдем, Бетси, к врачу. Пойдем же!
В Ванкувере Грэя поймало письмо матери, полное слез и страха. Он ответил: «
Я знаю. Но если бы
ты видела, как
я; посмотри моими глазами. Если бы
ты слышала, как
я; приложи к уху раковину: в ней шум вечной волны; если бы
ты любила, как
я, — все, в твоем письме
я нашел бы, кроме любви и чека, — улыбку…» И он продолжал плавать, пока «Ансельм» не прибыл с грузом в Дубельт, откуда, пользуясь остановкой, двадцатилетний Грэй отправился навестить замок.
«
Я сразу узнала
тебя, о, мой милый, мой маленький!» И Грэй действительно перестал быть большим.
—
Ты врешь так гнусно и ненатурально, что
я протрезвел.
Я говорю: «Ну, Ассоль, это ведь такое твое дело, и мысли поэтому у
тебя такие, а вокруг посмотри: все в работе, как в драке».
— «Ну, а
я?» — «А
ты? — смеется она, —
ты, верно, когда наваливаешь углем корзину, то думаешь, что она зацветет».
— Нет, — сказал Грэй, доставая деньги, — мы встаем и уходим. Летика,
ты останешься здесь, вернешься к вечеру и будешь молчать. Узнав все, что сможешь, передай
мне.
Ты понял?
— Прекрасно. Запомни также, что ни в одном из тех случаев, какие могут
тебе представиться, нельзя ни говорить обо
мне, ни упоминать даже мое имя. Прощай!
— Ничего, это все ничего,
ты слушай, пожалуйста. Вот
я пошла. Ну-с, прихожу в большой страшеннейший магазин; там куча народа.
Меня затолкали; однако
я выбралась и подошла к черному человеку в очках. Что
я ему сказала,
я ничего не помню; под конец он усмехнулся, порылся в моей корзине, посмотрел кое-что, потом снова завернул, как было, в платок и отдал обратно.
— Раз нам не везет, надо искать.
Я, может быть, снова поступлю служить — на «Фицроя» или «Палермо». Конечно, они правы, — задумчиво продолжал он, думая об игрушках. — Теперь дети не играют, а учатся. Они все учатся, учатся и никогда не начнут жить. Все это так, а жаль, право, жаль. Сумеешь ли
ты прожить без
меня время одного рейса? Немыслимо оставить
тебя одну.
—
Я также могла бы служить вместе с
тобой; скажем, в буфете.
— Нет! — Лонгрен припечатал это слово ударом ладони по вздрогнувшему столу. — Пока
я жив,
ты служить не будешь. Впрочем, есть время подумать.
Собака, узнав Ассоль, повизгивая и жеманно виляя туловищем, пошла рядом, молча соглашаясь с девушкой в чем-то понятном, как «
я» и «
ты».
— Смотря по тому, сколько
ты выпил с утра. Иногда — птица, иногда — спиртные пары. Капитан, это мой компаньон Дусс;
я говорил ему, как вы сорите золотом, когда пьете, и он заочно влюблен в вас.
— Летика, — сказал Грэй, присматриваясь к его красным глазам, —
я ожидал
тебя не позже утра. Лил ли
ты на затылок холодную воду?
— Нет,
я здорова… Почему
ты так смотришь?
Мне весело. Верно,
мне весело, но это оттого, что день так хорош. А что
ты надумал?
Я уж вижу по твоему лицу, что
ты что-то надумал.
— Что бы
я ни надумал, — сказал Лонгрен, усаживая девушку на колени, —
ты,
я знаю, поймешь, в чем дело. Жить нечем.
Я не пойду снова в дальнее плавание, а поступлю на почтовый пароход, что ходит между Кассетом и Лиссом.
—
Ты странный, — сказала она. — Решительно ничего.
Я собирала орехи.
—
Я вернусь домой дней через десять, а
ты заложи мое ружье и сиди дома. Если кто захочет
тебя обидеть, скажи: «Лонгрен скоро вернется». Не думай и не беспокойся обо
мне; худого ничего не случится.
— Ничего, муха. Свалилось колесо;
я его поправил, теперь покуриваю да калякаю с нашими ребятами.
Ты откуда?
— Не знаю. — Она медленно осмотрела поляну под вязом, где стояла телега, — зеленую в розовом вечернем свете траву, черных молчаливых угольщиков и, подумав, прибавила: — Все это
мне неизвестно.
Я не знаю ни дня, ни часа и даже не знаю, куда. Больше ничего не скажу. Поэтому, на всякий случай, — прощай;
ты часто
меня возил.
Весь день на крейсере царило некое полупраздничное остолбенение; настроение было неслужебное, сбитое — под знаком любви, о которой говорили везде — от салона до машинного трюма; а часовой минного отделения спросил проходящего матроса: «Том, как
ты женился?» — «
Я поймал ее за юбку, когда она хотела выскочить от
меня в окно», — сказал Том и гордо закрутил ус.
— И
ты тоже, дитя мое! — вынимая из воды мокрую драгоценность, сказал Грэй. — Вот,
я пришел. Узнала ли
ты меня?
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?