Неточные совпадения
— Лонгрен! — закричал смертельно перепуганный Меннерс. —
Что же
ты стал, как пень? Видишь, меня уносит; брось причал!
— У самых моих ног. Кораблекрушение причиной того,
что я, в качестве берегового пирата, могу вручить
тебе этот приз. Яхта, покинутая экипажем, была выброшена на песок трехвершковым валом — между моей левой пяткой и оконечностью палки. — Он стукнул тростью. — Как зовут
тебя, крошка?
Хорошо,
что оно так странно, так однотонно, музыкально, как свист стрелы или шум морской раковины;
что бы я стал делать, называйся
ты одним из тех благозвучных, но нестерпимо привычных имен, которые чужды Прекрасной Неизвестности?
У
тебя будет все,
что только
ты пожелаешь; жить с
тобой мы станем так дружно и весело,
что никогда твоя душа не узнает слез и печали».
— Не так скоро, — возразил Эгль, — сначала, как я сказал,
ты вырастешь. Потом…
Что говорить? — это будет, и кончено.
Что бы
ты тогда сделала?
— Нет, не будет драться, — сказал волшебник, таинственно подмигнув, — не будет, я ручаюсь за это. Иди, девочка, и не забудь того,
что сказал
тебе я меж двумя глотками ароматической водки и размышлением о песнях каторжников. Иди. Да будет мир пушистой твоей голове!
— Ну, вот… — сказала она, силясь овладеть дыханием, и ухватилась обеими руками за передник отца. — Слушай,
что я
тебе расскажу… На берегу, там, далеко, сидит волшебник…
«Вырастет, забудет, — подумал он, — а пока… не стоит отнимать у
тебя такую игрушку. Много ведь придется в будущем увидеть
тебе не алых, а грязных и хищных парусов; издали нарядных и белых, вблизи — рваных и наглых. Проезжий человек пошутил с моей девочкой.
Что ж?! Добрая шутка! Ничего — шутка! Смотри, как сморило
тебя, — полдня в лесу, в чаще. А насчет алых парусов думай, как я: будут
тебе алые паруса».
— Ну, вот
что, — говорил Польдишок Грэю, усаживаясь на пустой ящик и набивая острый нос табаком, — видишь
ты это место?
— А, это
ты, Летика! — сказал Грэй. — Посмотри-ка на нее.
Что, хороша?
—
Ты врешь так гнусно и ненатурально,
что я протрезвел.
«Я
тебе что скажу, — говорит она и держится за мое плечо, как муха за колокольню, — моя работа не скучная, только все хочется придумать особенное.
— «Ну, а я?» — «А
ты? — смеется она, —
ты, верно, когда наваливаешь углем корзину, то думаешь,
что она зацветет».
— Нет, — сказал Грэй, доставая деньги, — мы встаем и уходим. Летика,
ты останешься здесь, вернешься к вечеру и будешь молчать. Узнав все,
что сможешь, передай мне.
Ты понял?
— Прекрасно. Запомни также,
что ни в одном из тех случаев, какие могут
тебе представиться, нельзя ни говорить обо мне, ни упоминать даже мое имя. Прощай!
— Ничего, это все ничего,
ты слушай, пожалуйста. Вот я пошла. Ну-с, прихожу в большой страшеннейший магазин; там куча народа. Меня затолкали; однако я выбралась и подошла к черному человеку в очках.
Что я ему сказала, я ничего не помню; под конец он усмехнулся, порылся в моей корзине, посмотрел кое-что, потом снова завернул, как было, в платок и отдал обратно.
Она, приговаривая что-то про себя, разгладила его спутанные седые волосы, поцеловала в усы, и, заткнув мохнатые отцовские уши своими маленькими тоненькими пальцами, сказала: «Ну вот, теперь
ты не слышишь,
что я
тебя люблю».
—
Что бы я ни надумал, — сказал Лонгрен, усаживая девушку на колени, —
ты, я знаю, поймешь, в
чем дело. Жить нечем. Я не пойду снова в дальнее плавание, а поступлю на почтовый пароход,
что ходит между Кассетом и Лиссом.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?