Неточные совпадения
Но эти
дни норда выманивали Лонгрена из его маленького теплого дома чаще,
чем солнце, забрасывающее
в ясную погоду море и Каперну покрывалами воздушного золота.
В один из таких
дней двенадцатилетний сын Меннерса, Хин, заметив,
что отцовская лодка бьется под мостками о сваи, ломая борта, пошел и сказал об этом отцу.
Поэтому только
в хорошие
дни, утром, когда окружающая дорогу чаща полна солнечным ливнем, цветами и тишиной, так
что впечатлительности Ассоль не грозили фантомы [Фантом — привидение, призрак.] воображения, Лонгрен отпускал ее
в город.
Кроме того, государственные
дела,
дела поместий, диктант мемуаров, выезды парадных охот, чтение газет и сложная переписка держали его
в некотором внутреннем отдалении от семьи; сына он видел так редко,
что иногда забывал, сколько ему лет.
Еще утром, едва проснувшись, он уже почувствовал,
что этот
день начался
в черных лучах. Он мрачно оделся, неохотно позавтракал, забыл прочитать газету и долго курил, погруженный
в невыразимый мир бесцельного напряжения; среди смутно возникающих слов бродили непризнанные желания, взаимно уничтожая себя равным усилием. Тогда он занялся
делом.
В течение
дня человек внимает такому множеству мыслей, впечатлений, речей и слов,
что все это составило бы не одну толстую книгу.
Она не взвешивала и не мерила, но видела,
что с мукой не дотянуть до конца недели,
что в жестянке с сахаром виднеется
дно, обертки с чаем и кофе почти пусты, нет масла, и единственное, на
чем, с некоторой досадой на исключение, отдыхал глаз, — был мешок картофеля.
Иногда — и это продолжалось ряд
дней — она даже перерождалась; физическое противостояние жизни проваливалось, как тишина
в ударе смычка, и все,
что она видела,
чем жила,
что было вокруг, становилось кружевом тайн
в образе повседневности.
Она скоро заметила,
что нет сонливости; сознание было ясно, как
в разгаре
дня, даже тьма казалась искусственной, тело, как и сознание, чувствовалось легким, дневным.
Во всем замечался иной порядок,
чем днем, — тот же, но
в ускользнувшем ранее соответствии.
Вообще все эти
дни он был на той счастливой высоте духовного зрения, с которой отчетливо замечались им все намеки и подсказы действительности; услыша заглушаемые ездой экипажей звуки, он вошел
в центр важнейших впечатлений и мыслей, вызванных, сообразно его характеру, этой музыкой, уже чувствуя, почему и как выйдет хорошо то,
что придумал.
— Досточтимый капитан, — самодовольно возразил Циммер, — я играю на всем,
что звучит и трещит.
В молодости я был музыкальным клоуном. Теперь меня тянет к искусству, и я с горем вижу,
что погубил незаурядное дарование. Поэтому-то я из поздней жадности люблю сразу двух: виолу и скрипку. На виолончели играю
днем, а на скрипке по вечерам, то есть как бы плачу, рыдаю о погибшем таланте. Не угостите ли винцом, э? Виолончель — это моя Кармен, а скрипка…
— Да, — кивнул он, — соло на тарелках или медных трубочках — другое
дело. Впрочем,
что мне?! Пусть кривляются паяцы искусства — я знаю,
что в скрипке и виолончели всегда отдыхают феи.
— Вы должны бы, Пантен, знать меня несколько лучше, — мягко заметил Грэй. — Нет тайны
в том,
что я делаю. Как только мы бросим якорь на
дно Лилианы, я расскажу все, и вы не будете тратить так много спичек на плохие сигары. Ступайте, снимайтесь с якоря.
— Да, — издалека сказала она, силясь войти
в его заботы и
дело, но ужасаясь,
что бессильна перестать радоваться. — Это очень плохо. Мне будет скучно. Возвратись поскорей. — Говоря так, она расцветала неудержимой улыбкой. — Да, поскорей, милый; я жду.
Теперь мы отойдем от них, зная,
что им нужно быть вместе одним. Много на свете слов на разных языках и разных наречиях, но всеми ими, даже и отдаленно, не передашь того,
что сказали они
в день этот друг другу.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он,
в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (
Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но
дело в том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Бывало, он еще
в постеле: // К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья?
В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест
в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего,
что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, //
Что знал он тверже всех наук, //
Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, //
Что занимало целый
день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За
что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.