Неточные совпадения
Тишина не прерывалась ни одним из
тех звуков, какими приветствуется обыкновенно восход солнца: куры и голуби не
думали подавать голоса; приютившись на окраине старой дырявой лодки, помещенной на верхних перекладинах навеса, подвернув голову под тепленькое, пушистое крыло, они спали крепчайшим сном.
— Эк ее!.. Фу ты, дура баба!.. Чего ж тебе еще? Сказал возьму, стало
тому и быть… А я
думал, и невесть что ей втемяшилось… Ступай…
Несмотря на
то что сбылись задушевные мечты его — самка не только не опростоволосилась, но вывела даже множество птенцов, которые поминутно высовывали из окошечка желтые носочки, — дядя Аким не
думал радоваться.
Срок платежа вышел уже неделю
тому назад, и хотя Глеб нимало не сомневался в честности озерского рыбака, но считал, что все же надежнее, когда деньга в кармане; недолго гадая и
думая, послал он туда дядю Акима.
— Ты, Ваня?.. Ах, как я испужалась! — проговорила Дуня с замешательством. — Я вот сидела тут на берегу…
Думала невесть что… вскочила, так инда земля под ногами посыпалась… Ты, я чай, слышал, так и загремело? — подхватила она скороговоркою, между
тем как глаза ее с беспокойством перебегали от собеседника к озеру.
Но всякий согласится, я
думаю, что мытье полов, чистка избы, стирка и заготовление кой-каких обнов (последнее производится обыкновенно втайне, но возбуждает
тем не менее более толков, чем первые хозяйственные хлопоты) представляют также немаловажную статью.
Но Василиса, обыкновенно говорливая, ничего на этот раз не отвечала. Она была всего только один год замужем. В качестве «молодой» ей зазорно, совестно было, притом и не следовало даже выставлять своего мнения, по которому присутствующие могли бы заключить о чувствах ее к мужу. Весьма вероятно, она ничего не
думала и не чувствовала, потому что месяц спустя после замужества рассталась с сожителем и с
той поры в глаза его не видела.
— Сказал: ты пойдешь, стало, оно так и будет! Стало, и разговаривать нечего! Долго
думать —
тому же быть. Ступай, бери шапку.
То-то давненько еще заприметил я, как словно промеж ними неладно что-то, —
думал старый рыбак.
Одно и
то же чувство — чувство неловкости, тягостного принуждения, быть может, даже стыда со стороны девушки — проглядывало на лице
того и другого. Но нечего было долго
думать. Глеб, чего доброго, начнет еще подтрунивать. Ваня подошел к девушке и, переминая в руках шапку, поцеловал ее трижды (Глеб настоял на
том), причем, казалось, вся душа кинулась в лицо Вани и колени его задрожали.
— Коли за себя говоришь, ладно! О тебе и речь нейдет. А вот у тебя, примерно, дочка молодая, об ней, примерно, и говорится: было бы у ней денег много, нашила бы себе наряду всякого, прикрас всяких… вестимо, дело девичье, молодое; ведь вот также и о приданом
думать надо… Не
то чтобы, примерно, приданое надыть: возьмут ее и без этого, а так, себя потешить; девка-то уж на возрасте: нет-нет да и замуж пора выдавать!..
— Как же быть-то? Откуда ж нам взять за него!.. Я и сам,
того,
думал… Разве жеребий… промеж вами кинуть? — проговорил он наконец, как бы раздумывая сам с собою.
— Эвона? Да это
тот самый мужик, которого я утром встрел! — воскликнул он, указывая Глебу на пьяного. — Ведь вот,
подумаешь, Глеб Савиныч, зачем его сюда притащило. Я его знаю: он к нам молоть ездил; самый беднеющий мужик, сказывают, десятеро ребят! Пришел за десять верст да прямо в кабак, выпил сразу два штофа, тут и лег… Подсоби-ка поднять; хошь голову-то прислоним к завалинке, а
то, пожалуй, в тесноте-то не увидят — раздавят… подсоби…
— То-то,
думаю, не худо ему наскочить на зубастого: такой-то бедовый, и боже упаси! Так тебя и крутит…
С первого же дня их знакомства Гришка
думал днем и ночью о
том только, как он и Захар перевернут старика по-своему.
Того ли ждал!» А руки не поднял —
подумал: не поможет.
Не знаю, подозревал ли дядя Кондратий мысли своего зятя, но сидел он также пригорюнясь на почетном своем месте; всего вернее, он не успел еще опомниться после прощанья с Дуней — слабое стариковское сердце не успело еще отдохнуть после потрясения утра; он
думал о
том, что пришло наконец времечко распрощаться с дочкой!
«Нет, не обманул меня сосед, —
думал Глеб, — дочка его, точно, хлопотунья, работящая бабенка, к
тому же смирна добре…
Невредимою осталась одна гармония, да и
то потому, я
думаю, что материалы, ее составлявшие, состояли большею частию из меди и дерева.
Со всем
тем Захар все-таки глядел с прежнею наглостью и самоуверенностью, не
думал унывать или падать духом. В ястребиных глазах его было даже что-то презрительно-насмешливое, когда случайно обращались они на прорехи рубашки. Казалось, жалкие остатки «форсистой» одежды были не на плечах его, а лежали скомканные на земле и он попирал их ногами, как предметы, недостойные внимания.
Захар между
тем поспешно отошел несколько шагов, пригнулся к бредню и так усердно принялся за работу, что можно было
подумать, что он ничего не слышит и не видит.
—
Думал, отнял у меня господь детей, ты останешься нам в утеху, станешь об нас сокрушаться да беречь под старость, а заместо
того норовишь как бы злодеем нашим стать!
— Скажи на милость! А? Вот она жисть-то,
подумаешь! — произнес Захар тоном меланхолии, между
тем как ястребиные глаза его так и прыгали. — Вот
те и Глеб Савиныч! Жил, жил, да и фю… фю…
— С
тем и шел —
думал, у тебя будут…
Дело выйдет в закрыв, самое любезное:
подумают еще, ничего после себя не оставил;
тем и обойдется…
— Вот что, дружище, — сказал Захар, когда они очутились в крытой галерее, — ты меня обожди минутку на улице. Признаться, малость задолжал нонче вечером Гараське:
думал, Севка выручит. Надо слова два перемолвить с Герасимом; без
того, жид, не выпустит… Духом выйду к тебе…
Но Гришка
думал о
том только, что дверь каморы настежь отворена. Он готов был в эту минуту отдать половину своих денег, чтобы дверь эта была наглухо забита, заколочена, чтобы вовсе даже не существовала она в сенях.
Смелость возвратилась к Гришке не прежде, как когда он очутился в челноке вместе с Захаром. Он начал даже храбриться. На луговом берегу Гришка перестал уже
думать о растворенной двери каморы. Приближаясь к комаревской околице, он
думал о
том только, как бы получше выказать себя перед товарищами.
В обыкновенное время, если считать отдыхи, старухе потребовалось бы без малого час времени, чтобы дойти до Сосновки; но на этот раз она не
думала даже отдыхать, а между
тем пришла вдвое скорее. Ноги ее помолодели и двигались сами собою. Она не успела, кажется, покинуть берег, как уже очутилась на версте от Сосновки и увидела стадо, лежавшее подле темной, безлиственной опушки рощи.
Взглянув на них, посторонний человек, не знающий прошлого Захара и Гришки, легко мог
подумать, что
то были два человека, которые только что совершили какое-нибудь недоброе дело, совестились глядеть друг другу в глаза и каялись в своем проступке, особенно
тот, который был помоложе.
«Эх, плохо дело! —
подумал Захар. —
Того и смотри в кабаке теперь… Кабы только фалалей Гришка на них не наткнулся».
— А ну вас, когда так! — подхватил Захар, махнув рукою и опуская ее потом на плечо Гришки, который казался совершенно бесчувственным ко всему, что происходило вокруг. — Пей, душа! Али боишься, нечем будет завтра опохмелиться?.. Небось деньги еще есть! Не горюй!.. Что было,
то давно сплыло!
Думай не
думай — не воротишь… Да и думать-то не о чем… стало, все единственно… веселись, значит!.. Пей!.. Ну!.. — заключил Захар, придвигая штоф к приятелю.
Надо
думать, однако ж, что в некоторых случаях мимика выразительна не меньше слов: с первым же движением Василия Дуня испустила раздирающий крик и как помешанная бросилась к
тому месту, где стояли братья.
Наконец, когда рыдания ее утихли, он передал ее на руки Анны, поднялся на ноги и, отозвав поодаль Василия, расспросил его обстоятельно о
том, как отыскали Григория и где находилось теперь его тело. Старик
думал отправиться туда немедленно и отдать покойнику последний христианский долг.
— И
то, касатушка, я-то… горе, горе,
подумаешь… о-охо-хо; а раздумаешь: будь воля божия!.. — заключила старушка, которая так же скоро утешалась, как скоро приходила в отчаяние.
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.