Неточные совпадения
Но мальчик
не обращал, по-видимому, внимания на жалобные возгласы преклонного
своего товарища; казалось, напротив, он еще усерднее принимался тогда шмыгать по лужам.
Дядя Аким (так звали его) принадлежал к числу тех людей, которые весь
свой век плачут и жалуются, хотя сами
не могут дать себе ясного отчета, на кого сетуют и о чем плачут.
Не привыкши сызмала ни к какой работе, избалованный матерью, вздорной, взбалмошной бабой, он так хорошо повел дела
свои, что в два года стал беднейшим мужиком
своей деревни.
До того времени он в ус
не дул; обжигался день-деньской на печке, как словно и
не чаял
своего горя.
Он остался все тем же пустопорожним работником и ни на волос
не изменил
своего нрава.
Он, правда, немножко ошибся в расчете: шапка
не только свободно входила на голову младенца, но даже покрывала его всего с головы до ног; но это обстоятельство нимало
не мешало Акиму радоваться
своей покупке и выхвалять ее встречному и поперечному.
Не далее как накануне того самого утра Благовещения, когда мы застали Акима на дороге, его почти выпроводили из Сосновки. Он домогался пасти сосновское стадо; но сколько ни охал, сколько ни плакал, сколько ни старался разжалобить
своею бедностью и сиротством мальчика, пастухом его
не приняли, а сказали, чтоб шел себе подобру-поздорову.
— Ах ты, безмятежный, пострел ты этакой! — тянул он жалобным
своим голосом. — Совести в тебе нет, разбойник!.. Вишь, как избаловался, и страху нет никакого!.. Эк его носит куда! — продолжал он, приостанавливаясь и следя даже с каким-то любопытством за ребенком, который бойко перепрыгивал с одного бугра на другой. — Вона! Вона! Вона!.. О-х, шустер! Куда шустер! Того и смотри, провалится еще, окаянный, в яму — и
не вытащишь… Я тебя! О-о, погоди, погоди, постой, придем на место, я тебя! Все тогда припомню!
Я ли эвтаго дела
не ведаю?..», а они все
свое…
Она
не на шутку обрадовалась
своему гостю: кроме родственных связей, существовавших между нею и дядей Акимом — связей весьма отдаленных, но тем
не менее дорогих для старухи, он напоминал ей ее детство, кровлю, под которой жила она и родилась, семью — словом, все те предметы, которые ввек
не забываются и память которых сохраняется даже в самом зачерствелом сердце.
Оживленная воспоминаниями, она осадила дядю Акима вопросами, обласкала его и,
не зная уже, чем бы выразить
свою радость, принялась снаряжать для него завтрак.
Не прерываясь на этот раз охами и вздохами, которые, за отсутствием грозного Глеба Савинова, были совершенно лишними, он передал с поразительною яркостью все
свои несчастия, постигшие его чуть ли
не со дня рождения.
Он повторил вчерашнюю историю
свою с сосновскими мужиками и объявил, что вот так и так, коли
не вступится теперь Глеб Савиныч, коли
не взмилуется его сиротством, придется и невесть за что приниматься.
Ты ему
свое, а он те
свое, — произнес он, поворачивая к гостю
свое смуглое недовольное лицо, — как заберет что в голову, и
не сговоришь никак!
Во все время, как сноха и хозяйка собирали на стол, Глеб ни разу
не обратился к Акиму, хотя часто бросал на него косвенные взгляды. Видно было, что он всячески старался замять речь и
не дать гостю
своему повода вступить в объяснение. Со всем тем, как только хозяйка поставила на стол горячие щи со снетками, он первый заговорил с ним.
— Что говорить! Всякому
свое не мыто бело! С чего ж тебе больно много-то крушиться? Он как тебе: сын либо сродственник приводится? — перебил рыбак, лукаво прищуриваясь.
— Куда мне его! У меня и
своих не оберешься!
— Кормилец! — воскликнул Аким, подымая на рыбака слезливые глаза
свои. — Вестимо, теперь он махочка! Способу
не имеет, а подрастет — ведь тебе же, тебе работник будет!
Сосновское общество знает счет:
своего не упустит; а мы всего сто целковых за участок-то платим; каков лов, такая и плата…
— Оставь, батюшка: я с тобой
не к смеху говорю, — сказал Петр, встряхивая волосами и смело встречая отцовский взгляд, — я говорю тебе толком: отпустишь на заработки — тебе лучше; и сам смекаешь, только что вот на
своем стоишь.
Аким бросился без оглядки на указанное ему место, но,
не найдя топора, засуетился как угорелый по всей избе. Хозяйка рыбака приняла деятельное участие в разыскании затерянного предмета и также засуетилась
не менее
своего родственника.
А между тем день-деньской бродит старичок по
своему двору, стучит, суетится, и руки его ни на минуту
не остаются праздными.
По обыкновению
своему, он
не показал вчера только виду, но тотчас же смекнул, как выгодно оставить их у себя в доме.
Ничего этого
не случилось однако ж; она ограничилась тем только, что потупила глаза и придала лицу
своему ворчливое, досадливое выражение — слабые, но в то же время единственные признаки внутреннего неудовольствия, какие могла только дозволить себе Анна в присутствии Глеба.
Дело в том, что тетка Анна в продолжение двадцативосьмилетнего замужества
своего не осиливала победить в себе чувства робости и страха, невольно овладевавшие ею при муже.
—
Не знаю, с чего так
не полюбился, — пробормотала Анна, обращая, по-видимому, все
свое внимание на щепки, валявшиеся подле плетня.
Во время завтрака веселье рыбака
не прерывалось ни на минуту. Со всем тем он
не коснулся ни одного пункта, имевшего какое-нибудь отношение к разговору с хозяйкой; ни взглядом, ни словом
не выдал он
своих намерений. С окончанием трапезы, как только Петр и Василий покинули избу, а жена Петра и тетка Анна, взяв вальки и коромысла, отправились на реку, Глеб обратился к Акиму...
Никогда еще во всю
свою долгую, но бесполезную жизнь дядя Аким
не трудился так много, как в это утро, когда, обнадеженный словами Анны, остался гостить в доме рыбака.
— И-и-и, батюшка, куды! Я чай, он теперь со страху-то забился в уголок либо в лукошко и смигнуть боится. Ведь он это так только… знамо, ребятеночки!.. Повздорили за какое слово, да давай таскать… А то и мой смирен, куда те смирен! — отвечал дядя Аким, стараясь, особенно в эту минуту, заслужить одобрение рыбака за
свое усердие, но со всем тем
не переставая бросать беспокойные взгляды в ту сторону, где находился Гришутка.
К счастию еще, дядя Аким
не обращал (так казалось, по крайней мере) большого внимания на такие насмешки: гордый сознанием
своих сил, он продолжал трудиться на поприще пользы и с каждым днем сильнее и сильнее обозначал
свое присутствие в доме рыбака.
Глеб
не обнаружил, однако ж,
своего неудовольствия Акиму: все ограничилось, по обыкновению, двумя-тремя прибаутками и смехом; то же самое было в отношении к другим, более или менее полезным выдумкам работника.
Со всем тем Аким продолжал так же усердно трудиться, как в первые дни пребывания
своего в доме рыбака: прозвище «пустого человека», очевидно, было ему
не по нутру.
Вестимо,
свой человек,
не чужак какой.
Тетка Анна принялась снова увещевать его; но дядя Аким остался непоколебим в
своем намерении: он напрямик объявил, что ни за что
не останется больше в доме рыбака, и если поживет еще, может статься, несколько дней, так для того лишь, чтоб приискать себе новое место.
К сожалению, дядя Аким
не мог осуществить
своих намерений так скоро, как бы ему хотелось.
В этот вечер много было смеху, к совершенному неудовольствию тетки Анны, которая
не переставала вздыхать и ухаживать за
своим родственником. Но веселое расположение Глеба превратилось, однако ж, в беспокойство, когда увидел он на другой день, что работник его
не в шутку разнемогся.
Но помертвелый лес, окутанный туманным
своим саваном,
не встречает уже его ласковой речью,
не кивает ему приветливо кудрявой головой.
На озерах рубит он «окна» (проруби), чтоб рыба
не мерла от «придухи»; на реках расчищает снег, высматривает спящую, прижавшуюся ко льду щуку, «глушит» ее обухом, взламывает лед и тащит
свою добычу.
Изредка лишь, и то при случае, Глеб и Василий расскажут какую-нибудь выходку «мастака-работника» (так, смеясь, называли всегда покойника); но, слушая их, уже редко кто нахмуривал брови, — все охотно посмеивались,
не выключая даже добродушной тетки Анны и приемыша, который начинал уже привыкать к новым
своим хозяевам.
Трудно предположить, однако ж, чтоб мальчик его лет, прожив пять зимних месяцев постоянно, почти с глазу на глаз с одними и теми же людьми,
не сделался сообщительнее или по крайней мере
не освободился частию от
своей одичалости; это дело тем невероятнее, что каждое движение его, даже самые глаза, смотревшие исподлобья, но тем
не менее прыткие, исполненные зоркости и лукавства, обозначали в нем необычайную живость.
Со всем тем Ваня все-таки
не отставал ни на шаг от приемыша; он даже терпеливо сносил толчки и подзатыльники. Такое необычайное снисхождение могло происходить частью оттого, что Гришка наводил страх на него, частью, и это всего вероятнее, Ваня успел уже привязаться к Гришке всею силою
своего детского любящего сердца.
Челнок рыбака совсем
не то, что челнок обыкновенный: это — узенькая, колыхливая лодочка с палубой, посреди которой вырезано круглое отверстие, закрывающееся люком; под этой палубой может поместиться один только человек, да и то врастяжку; в летнее время у рыбака нет другого жилища: ночи
свои проводит он в челноке.
Дедушка Кондратий, в простоте
своего сердца, рассчитывал на усердие учеников: сам он
не мог уделить им много времени.
Нередко даже старик заставал
свою Дуньку со слезами на глазах и всклоченными волосами; но Дуня никогда
не жаловалась на Гришку; напротив того, несмотря на всегдашнее заступничество Вани, она присоединялась к приемышу, и оба подтрунивали над сыном Глеба; нередко даже соединенными силами нападали они на него.
Да, было чем порадоваться на старости лет Глебу Савинову! Одного вот только
не мог он взять в толк: зачем бы обоим ребятам так часто таскаться к соседу Кондратию на озеро? Да мало ли что!
Не все раскусят старые зубы,
не все смекает старая стариковская опытность. Впрочем, Глеб, по обыкновению
своему, так только прикидывался. С чего же всякий раз, как только Гришка и Ваня возвращаются с озера, щурит он глаза
свои, подсмеивается втихомолку и потряхивает головою?..
Тут все бросали
свою работу и бежали спасать старушку, которая,
не чувствуя уже никаких преград под ногами, торжественно продолжала
свое шествие. Взглянув на усердие и бережливость, с какими таскала она и ставила горшки
свои, можно было подумать, что судьба нового жилища единственно зависела от сохранности этих предметов.
— Знай
свое дело делай, об моем
не сумлевайся. Знают про то большие, у кого бороды пошире, что кому делать: кому сказано, тот и пойдет! Ступай-ка, ступай…
С некоторых пор,
не мешает заметить, Глеб наблюдал, чтобы Гришка как можно реже бывал на озере; взамен этого он норовил посылать туда как можно чаще
своего собственного сына.
Ваня между тем продолжал так же усердно трудиться. Он, казалось, весь отдался
своей работе и,
не подымая головы, рубил справа и слева; изредка лишь останавливался он и как бы прислушивался к тому, что делалось на другой стороне кровли. Но Гришка работал так тихо, что его вовсе
не было слышно.
Принимая в соображение шум и возгласы, раздававшиеся на дворе, можно было утвердительно сказать, что тетушка Анна и снохи ее также
не оставались праздными. Там шла
своего рода работа. И где ж видано, в самом деле, чтобы добрые хозяйки сидели сложа руки, когда до светлого праздника остается всего-навсе одна неделя!