Неточные совпадения
Отсутствие энергии было еще заметнее на суетливом, худощавом лице старика: оно вечно
как будто искало чего-то, вечно к чему-то приглядывалось; все линии
шли как-то книзу, и решительно не было никакой возможности отыскать хотя одну резкую, положительно выразительную черту.
Не далее
как накануне того самого утра Благовещения, когда мы застали Акима на дороге, его почти выпроводили из Сосновки. Он домогался пасти сосновское стадо; но сколько ни охал, сколько ни плакал, сколько ни старался разжалобить своею бедностью и сиротством мальчика, пастухом его не приняли, а сказали, чтоб
шел себе подобру-поздорову.
Так
как сообщения с этой последней было вообще очень мало — рыбак сбывал по большей части свою добычу в Коломну или села, лежащие на луговой стороне Оки, — то наши путники принуждены были
идти почти наобум.
Ну,
как вышло у меня это дело, я и мерекаю так-то себе: пойду-ка, говорю, понаведаюсь к…
— Эк,
какую теплынь господь создал! — сказал он, озираясь на все стороны. — Так и льет… Знатный день! А все «мокряк» [Юго-западный ветер на наречии рыбаков и судопромышленников. (Прим. автора.)] подул — оттого… Весна на дворе — гуляй, матушка Ока, кормилица наша!..
Слава те, господи! Старики сказывают: коли в Благовещение красен день, так и рыбка станет знатно ловиться…
А и устал, не бог весть
какая беда: поел, отряхнулся — и опять
пошел!..
— Однолеточки, Глеб Савиныч, — отозвался Аким таким жалким голосом,
как будто дело
шло о выпрашивании насущного хлеба обоим мальчикам.
—
Как нам за тебя бога молить! — радостно воскликнул Аким, поспешно нагибая голову Гришки и сам кланяясь в то же время. — Благодетели вы, отцы наши!.. А уж про себя скажу, Глеб Савиныч, в гроб уложу себя, старика. К
какому делу ни приставишь, куда ни
пошлешь, что сделать велишь…
— Ну, нет, сватьюшка ты мой любезный, спасибо! Знаем мы,
какие теперь зароки:
слава те господи, не впервые встречаемся… Ах ты, дядюшка Аким, Аким-простота по-нашему! Вот не чаял, не гадал, зачем пожаловал… В батраки наниматься! Ах ты, шутник-балясник, ей-богу, право!
— Ну, на здоровье; утрись поди! — произнес Глеб, выпуская Гришку, который бросился в угол,
как кошка, и жалобно завопил. — А то не хочу да не хочу!.. До колен не дорос, а туда же: не хочу!.. Ну, сват, пора, я чай, и закусить: не евши легко, а поевши-то все как-то лучше.
Пойдем, — довершил рыбак, отворяя дверь избы.
— А я и сам не знаю, за что, — отвечал со вздохом Ваня. — Я на дворе играл, а он стоял на крыльце; ну, я ему говорю: «Давай, говорю, играть»; а он
как пхнет меня: «Я-те лукну!» — говорит, такой серчалый!.. Потом он опять говорит: «Ступай, говорит, тебя тятька кличет». Я поглядел в ворота: вижу, ты меня не кличешь, и опять стал играть; а он опять: «Тебя, говорит, тятька кличет; ступай!» Я не
пошел… что мне!.. Ну, а он тут и зачал меня бить… Я и
пошел…
— Ага, мошенник, попался! Давай-ка его сюда! — закричал Глеб, у которого при виде мальчика невольно почему-то затряслись губы. — Пойдем-ка, я тебя проучу,
как щепы подкладывать да дома поджигать… Врешь, не увернешься… Ребята, подсобите стащить его к задним воротам, — заключил он, хватая мальчика за шиворот и приподымая его на воздух.
Трудился я не хуже ихнего: что велят, сделаю; куды
пошлют,
иду; иной раз ночь не спишь, все думается,
как бы вот в том либо в другом угодить…
— Ну, а
как нас вон туда — в омут понесет! Батя и то сказывал: так, говорит, тебя завертит и завертит!
Как раз на дно
пойдешь! — произнес Ваня, боязливо указывая на противоположный берег, где между кустами ивняка чернел старый пень ветлы.
Сначатия-то, до книг, все еще, куда ни
шло, работал; ну, а
как далась ему эта грамота, добре стал хмельным делом зашибаться…
С некоторых пор, не мешает заметить, Глеб наблюдал, чтобы Гришка
как можно реже бывал на озере; взамен этого он норовил
посылать туда
как можно чаще своего собственного сына.
— Ну, до ручья можно;
пойдем!.. Вишь, пострелы
какие, а? Скажи на милость, провожать просятся… Ну, ну, ступай, ступай.
Достигнув того места на конце площадки, куда обыкновенно причаливались лодки, Ваня увидел, что челнока не было. Никто не мог завладеть им, кроме Гришки. Глеб
пошел в Сосновку, лежавшую,
как известно, на этой стороне реки. На берегу находилась одна только большая четырехвесельная лодка, которою не мог управлять один человек. Ваня недолго раздумывал. Снять с себя одежду, привязать ее на голову поясом — было делом секунды; он перекрестился и бросился в воду.
— Ну да, видно, за родным… Я не о том речь повел: недаром, говорю, он так-то приглядывает за мной —
как только
пошел куда, так во все глаза на меня и смотрит, не
иду ли к вам на озеро. Когда надобность до дедушки Кондратия,
посылает кажинный раз Ванюшку… Сдается мне, делает он это неспроста. Думается мне: не на тебя ли старый позарился… Знамо, не за себя хлопочет…
— Нет, не
пойду, не
пойду за Ваню!
Как перед господом богом, не будет этого.
— Что ж ты здесь стоишь, Ваня? — сказала вдруг девушка изменившимся и, по-видимому, уже совсем спокойным голосом. —
Пойдем в избу: может статься, надобность есть
какая? Может статься, тебя отец прислал? Обожди: батюшка скоро вернется.
— Они
идут, они!
Как перед богом, они! — вопили снохи и дети, вихрем проносясь мимо работающих и задевая на пути верши, которые покатились во все стороны.
Но и путешественники, которых числом было шесть, хотя и внимательно, казалось, прислушивались к голосам людей, стоявших на берегу, тем не менее, однако ж, все-таки продолжали
идти своей дорогой. Они
как словно дали крепкий зарок ставить ноги в те самые углубления, которые производили лаптишки их предводителя — коренастого пожилого человека с огромною пилою на правом плече; а тот, в свою очередь,
как словно дал зарок не слушать никаких советов и действовать по внушению каких-то тайных убеждений.
Предводитель отступил шаг назад и поправил шапку. Затем он посмотрел направо: вода с этой стороны затопляла реку на далекое расстояние; посмотрел налево: с этой стороны вода простиралась еще дальше. Предводитель снова поправил шапку, тряхнул пилою и
пошел отхватывать прямо, останавливаясь, однако ж, кое-где и ощупывая ногами лед, скрытый под водою. Остальные путники,
как бараны, последовали тотчас же за своим товарищем.
Деликатные чувства галантерейного шерстобита, казалось, вовсе не ожидали такого обхожденья; он выпрямился с чувством достоинства, закрыл глаза,
как будто готовился сделать какое-нибудь глубокомысленное замечание, но изменил, видно, свое намерение, поднял мешок, взвалил на спину смычок и, сухо поклонившись,
пошел своею дорогой.
И то сказать надо: не в ссылку
идет, не за худым
каким делом.
Если б не мать, они подошли бы, вероятно, к самым избам никем не замеченные: семейство сидело за обедом; тетка Анна, несмотря на весь страх, чувствуемый ею в присутствии мужа, который со вчерашнего дня ни с кем не перемолвил слова, упорно молчал и сохранял на лице своем суровое выражение, не пропускала все-таки случая заглядывать украдкою в окна, выходившие,
как известно, на Оку; увидев сыновей, она забыла и самого Глеба — выпустила из рук кочергу, закричала пронзительным голосом: «Батюшки,
идут!» — и сломя голову кинулась на двор.
После обеда Глеб встал и, не сказав никому ни слова, принялся за работу. Час спустя все
шло в доме самым обыденным порядком,
как будто в нем не произошло никакого радостного события; если б не веселые лица баб, оживленные быстрыми, нетерпеливыми взглядами, если б не баранки, которыми снабдил Василий детей брата, можно было подумать, что сыновья старого Глеба не покидали крова родительского.
— А что, примерно, можно спросить,
какая надобность
идти тебе на реку? — продолжал шутливо отец.
Летом куда бы еще ни
шло: прольет ливень, солнышко скоро высушит; но осенью, когда солнышко повернет на зиму, а дождь зарядит на два-три месяца, тут
как быть?
— Вот, нешто у нас причудливое брюхо! Мы сами, почитай, весь год постным пробавляемся, — возразил Глеб, — постная еда, знамо, в пользу
идет, не во вред человеку; ну, что говорить! И мясо не убавит веку: после мясца-то человек
как словно даже посытнее будет.
— Вот одного разве только недостает вам, — продолжал между тем Глеб, — в одном недостача: кабы
каким ни есть случаем… Вот хошь бы
как та баба — помнишь, рассказывали в Кашире? —
пошла это на реку рубахи полоскать, положила их в дупло, — вынимает их на другой день, ан, глядь, в дупле-то кубышка с деньгами… Вот кабы так-то… ах, знатно, я чай, зажили бы вы тогда!
Не урод она у тебя, не кривая
какая,
слава те господи!
Стала это она приставать,
как проведала, зачем
иду сюда; не приходится, говорит,
идти тебе самому за таким делом, то да се, говорит…
— Что делать! — произнес Глеб, проводя ладонью по седым кудрям своим. — Дело
как есть законное, настоящее дело; жалей не жалей, решить как-нибудь надыть. Сердце болит — разум слушаться не велит… На том и положил: Гришка
пойдет!
— Полно, говорю! Тут хлюпаньем ничего не возьмешь! Плакалась баба на торг, а торг про то и не ведает; да и ведать нет нужды! Словно и взаправду горе
какое приключилось. Не навек расстаемся, господь милостив: доживем, назад вернется —
как есть, настоящим человеком вернется; сами потом не нарадуемся… Ну, о чем плакать-то? Попривыкли! Знают и без тебя, попривыкли: не ты одна…
Слава те господи! Наслал еще его к нам в дом… Жаль, жаль, а все не
как своего!
— Холст сам по себе:
пойдет на портянки [Куски холста, которыми обматываются ноги вместо носков. (Прим. автора.)]. Я говорю, примерно, о рубахах. Завтра день да послезавтра день — всего два дня остается! Не успеете вы обшить его
как следует. Отдать ему Ванюшкины рубашки, которые залишние…
— А
как же Вася-то? Ведь он также дома не остается:
идет на заработки; самому нужны, — шепнула жена.
— Нет, батюшка! Зачем? — возразил сын, качая головою. — Зачем?.. Ну, а
как кому-нибудь из братьев вынется жеребий либо Гришке, ведь они век мучиться будут, что я за них
иду!.. Господь с ними! Пущай себе живут, ничего не ведая, дело пущай уж лучше будет закрытое.
Откинув исхудалыми руками платок, покрывавший ей голову, она окинула безумным взглядом присутствующих,
как бы все еще не сознавая хорошенько, о чем
идет речь, и вдруг бросилась на сына и перекинула руки через его голову.
Ваня
как будто приостановился, но тотчас же отвернул голову, перекрестился и
пошел еще скорее.
Дорожки, разбитые когда-то в английском вкусе по рисунку знаменитого садового архитектора, давно уже заросли травой, которая, после того
как срубили роскошные липовые и кленовые аллеи,
пошла расти необыкновенно ходко, к великой радости обывателей, которым мало, видно, было лугов, чтобы кормить скотину.
— Эх, народ чудной
какой! Право слово! — произнес Захар, посмеиваясь, чтобы скрыть свою неловкость. — Что станешь делать? Будь по-вашему,
пошла ваша битка в кон! Вынимай деньги; сейчас сбегаю за пачпортом!.. Ну, ребята, что ж вы стали? Качай! — подхватил он, поворачиваясь к музыкантам. — Будет чем опохмелиться… Знай наших! Захарка гуляет! — заключил он, выбираясь из круга, подмигивая и подталкивая баб, которые смеялись.
— Ну, уж денек! Подлинно в кабалу
пошел! Точно бес
какой пихал тогда, — говорил Захар, спускаясь по площадке, куда последовал за ним и приемыш. — А что, малый…
как тебя по имени? Гриша, что ли?.. Что, братец ты мой, завсегда у вас такая работа?
— Поглядел бы,
как на улицу-то выйдут: пляски, песни
пойдут это по харчевням.
В фабричных деревнях молодой парень
пойдет скорее босиком по снегу и грязи, чем наденет лапти; точно позор
какой!
— Ах он, проклятый! — вскричал Глеб, у которого закипело при этом сердце так же,
как в бывалое время. — То-то приметил я, давно еще приметил… в то время еще,
как Ваня здесь мой был! Недаром, стало, таскался он к тебе на озеро.
Пойдем, дядя, ко мне… тут челнок у меня за кустами. Погоди ж ты! Я ж те ребры-то переломаю. Я те!..
— Затем и
шел к тебе… Лучше уж; до греха, по закону по божьему,
как следует.
Все
шло, по-видимому, самым обыкновенным порядком, и только главные действующие лица — те самые, от кого бы следовало ожидать всего более радости, — казались
как будто недовольными.
У меня вот в Серпухове есть знакомый один хозяин, фабрику содержит и капитал большой имеет: туда и
пойду… потому
как он есть мне приятель, и житье, примерно, вальяжное, первый сорт.