Неточные совпадения
С некоторых
пор в одежде дяди Акима стали показываться заметные улучшения: на шапке его, не заслуживавшей, впрочем, такого имени, потому что ее составляли две-три заплаты, живьем прихваченные белыми нитками, появился вдруг верх из синего сукна; у Гришки оказалась новая рубашка, и, что всего страннее, у рубашки были ластовицы, очевидно выкроенные из набивного ситца, купленного год тому назад Глебом на фартук жене; кроме того, он не раз заставал мальчика с куском лепешки
в руках, тогда как
в этот день
в доме о лепешках и помину не было.
Но Василиса, обыкновенно говорливая, ничего на
этот раз не отвечала. Она была всего только один год замужем.
В качестве «молодой» ей зазорно, совестно было, притом и не следовало даже выставлять своего мнения, по которому присутствующие могли бы заключить о чувствах ее к мужу. Весьма вероятно, она ничего не думала и не чувствовала, потому что месяц спустя после замужества рассталась с сожителем и с той
поры в глаза его не видела.
— Знамое дело, какие теперь дороги! И то еще удивлению подобно, как до сих
пор река стоит;
в другие годы
в это время она давно
в берегах… Я полагаю, дюжи были морозы — лед-то добре закрепили; оттого долее она и держит. А все, по-настоящему,
пора бы расступиться! Вишь, какое тепло: мокрая рука не стынет на ветре! Вот вороны и жаворонки недели три как уж прилетели! — говорил Глеб, околачивая молотком железное острие багра.
Да, — подхватил он, — правда ли, сказывают, будто вороны
эти вот
в эвту самую
пору купают детей своих
в прорубях?
Вот теперь у тестя моего старшего сына — вот что ждем-то, — у тестя
в Сосновке коровы стоят (держит боле для робят; без
этого нельзя: не все хлеб да капуста, ину
пору и молочка захоцца похлебать, особливо ребятишкам)…
«Вот, родимый, — говорит этто она ему, — вот, говорит, я лечейка, коров лечу!» — «Где ж ты, говорит, лечила?» — «А лечила я, говорит, у добрых у людей, да не
в пору за мной послали; захватить не успела — весь скот передох!» Ну, посадил он
это ее к себе
в сани, поехал.
С некоторых
пор они редко сталкивались вместе: они как словно избегали даже друг друга;
в этом, впрочем, скорее можно было упрекнуть приемыша.
Глеб до сих
пор не может еще собраться с мыслями:
в эти три дня старик перенес столько горя!
— Шутка, трое суток маковой росинки во рту не было! — продолжала старушка, которую всего более озадачивало
это обстоятельство, служащее всегда
в простонародье несомненным признаком какого-нибудь страшного недуга. — С той вот самой
поры, как пришел… провожал нашего Ван…
В эти пять дней он неоднократно урывался, однако ж, на маленькое озеро; но свидания с дочкой рыбака — свидания, которые ограничивались одними разговорами, клятвами и уверениями, начинали с некоторых
пор прискучивать молодому парню.
Эти неясные
порывы,
это лихорадочное раздражение кипучей юности заставляли его желать какой-нибудь перемены, какого-нибудь переворота посреди домашней скуки; желание
это было так сильно, так настойчиво, что даже появление нового лица, которого ждали
в семействе рыбака, возбуждало
в Гришке тайную радость.
Ину
пору — вот
в последнее
это время — спросишь: «Что, мол, невесела, Дуня, что песен не поешь?» — «Ничего, говорит, так, охоты нет».
Ну, как водится, помолишься святым образам, положишь отцу с матушкой три поклона
в ноги, маленечко покричишь голосом, ину
пору не шутя даже всплакнешь — все
это так по обычаю должно.
И
в самом деле, движимый, вероятно,
этой мыслию, стал он с некоторых
пор еще усерднее наставлять своего товарища.
— Вот, дядя, говорил ты мне
в те
поры, как звал тебя
в дом к себе, говорил: «Ты передо мной что дуб стогодовалый!» — молвил ты, стало быть, не
в добрый час. Вот тебе и дуб стогодовалый! Всего разломило, руки не смогу поднять… Ты десятью годами меня старее… никак больше… а переживешь
этот дуб-ат!.. — проговорил Глеб с какою-то грустью и горечью, как будто упрекал
в чем-нибудь дедушку Кондратия.
В ожидании
этого благополучного времени они постепенно уносили из дому все, что ни попадалось под руку. За горшками последовал остаток муки, купленной Глебом
в дешевую
пору, за мукою кадки,
в которых солили рыбу, и наконец не стало уже видно на берегу площадки большой лодки и вершей.
Разорванные
в нескольких местах
порывами ветра, они точно обрушились, но остановленные посреди падения, мигом превратились
в груды фантастических развалин, которые продолжали двигаться, меняя с каждою секундой свой цвет, величину и очертание: то падали они друг на дружку, смешивались, растягивались тяжелыми закругленными массами и принимали вид исполинских темно-синих чудовищ, плавающих по разъяренному морю; то росли, вздымались, как горные хребты, и медленно потом расходились, открывая глубокие долины и пропасти, на дне которых проносились клочки других облаков; то снова все
это смешивалось
в один неопределенный хаос, полный страшного движения…
Захар веселел с каждым новым глотком. Прошел какой-нибудь получас с тех
пор, как ушли женщины, но времени
этого было достаточно ему, чтобы спеть несколько дюжин самых разнообразнейших песен. Песни
эти, правда, редко кончались и становились нескладнее; но зато голос певца раздавался все звончее и размашистее. Изредка прерывался он, когда нужно было вставить
в светец новую лучину. Он совсем уже как будто запамятовал происшествие ночи; самые приятные картины рисовались
в его воображении…
В маленьком хозяйстве Дуни и отца ее было
в ту
пору очень мало денег; но деньги
эти, до последней копейки, пошли, однако ж, на панихиду за упокой души рабы божией Анны, — и каждый год потом,
в тот самый день, сосновские прихожане могли видеть, как дедушка Кондратий и его дочка ставили перед образом тонкую восковую свечу, крестились и произносили молитву,
в которой часто поминалось имя доброй тетушки Анны.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
И шагом едет
в чистом поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла
пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где
этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! // С изменой юности моей //
Пора мне сделаться умней, //
В делах и
в слоге поправляться, // И
эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.
Но ошибался он: Евгений // Спал
в это время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но постель // Еще Евгений не покинул, // Еще над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и видит, что
пора // Давно уж ехать со двора.
Уже сукна купил он себе такого, какого не носила вся губерния, и с
этих пор стал держаться более коричневых и красноватых цветов с искрою; уже приобрел он отличную пару и сам держал одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже завел он обычай вытираться губкой, намоченной
в воде, смешанной с одеколоном; уже покупал он весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже…