Неточные совпадения
Бывало, день-деньской сидит он над мальчиком и дует ему над ухом
в самодельную берестовую дудку или же возит его
в тележке собственного изделия, которая имела свойство производить такой писк, что, как только Аким тронется с нею, бывало, по улице,
все деревенские собаки словно взбесятся: вытянут шеи и начнут выть.
— Эк, какую теплынь господь создал! — сказал он, озираясь на
все стороны. — Так и льет… Знатный
день! А
все «мокряк» [Юго-западный ветер на наречии рыбаков и судопромышленников. (Прим. автора.)] подул — оттого… Весна на дворе — гуляй, матушка Ока, кормилица наша!.. Слава те, господи! Старики сказывают: коли
в Благовещение красен
день, так и рыбка станет знатно ловиться…
Семейство рыбака было многочисленно. Кроме жены и восьмилетнего мальчика, оно состояло еще из двух сыновей. Старший из них, лет двадцати шести, был женат и имел уже двух детей. Дядя Аким застал
всех членов семейства
в избе. Каждый занят был
делом.
— Знамо, батюшка, глупенек еще, — отвечал Аким, суетливо подталкивая Гришку, который не трогался с места и продолжал смотреть
в землю. — Вот, Глеб Савиныч, — подхватил он, переминаясь и робко взглядывая на рыбака, —
все думается, как бы… о нем, примерно, сокрушаюсь… Лета его, конечно, малые — какие его лета! А
все… как бы… хотелось к ремеслу какому приставить… Мальчишечка смысленый, вострый… куды тебе! На всякое
дело: так и…
— Да что ты,
в самом-то
деле, глупую, что ли, нашел какую? — нетерпеливо сказала она. — Вечор сам говорил: не чаял я
в нем такого проку! Вчера
всем был хорош, а ноне никуда не годится!.. Что ты,
в самом-то
деле, вертишь меня… Что я тебе! — заключила она, окончательно выходя из терпения.
Подобно ручью, который
в продолжение многих верст лениво, едва заметно пресмыкался
в густой и болотистой траве и который, выбежав на крутизну, делится вдруг на бесчисленное множество быстрых, журчащих потоков, дядя Аким заходил во
все стороны и сделался необыкновенно деятелен: он таскал верши, собирал камыш для топлива, тесал колья, расчищал снег вокруг лодок — словом, поспевал всюду и ни на минуту не оставался без
дела.
Это обстоятельство мгновенно, как ножом, отрезало беспокойство старика.
Всю остальную часть
дня работал он так же усердно, как утром и накануне. О случившемся не было и помину. Выходка Гришки, как уже сказано, нимало не изменила намерений старого рыбака; и хотя он ни словом, ни взглядом не обнадеживал Акима, тем не менее, однако ж, продолжал оставлять его каждое утро у себя
в доме.
С некоторых пор
в одежде дяди Акима стали показываться заметные улучшения: на шапке его, не заслуживавшей, впрочем, такого имени, потому что ее составляли две-три заплаты, живьем прихваченные белыми нитками, появился вдруг верх из синего сукна; у Гришки оказалась новая рубашка, и, что
всего страннее, у рубашки были ластовицы, очевидно выкроенные из набивного ситца, купленного год тому назад Глебом на фартук жене; кроме того, он не раз заставал мальчика с куском лепешки
в руках, тогда как
в этот
день в доме о лепешках и помину не было.
Со
всем тем Аким продолжал так же усердно трудиться, как
в первые
дни пребывания своего
в доме рыбака: прозвище «пустого человека», очевидно, было ему не по нутру.
Наконец после трех
дней бесполезного шарканья по
всем возможным закоулкам затерянные предметы были найдены между грядами огорода, куда, очевидно, забросила их чья-нибудь озорная рука, потому что ни тетка Анна, ни домашние ее не думали даже заходить
в огород.
Вся разница заключалась
в том лишь, что сын рыбака делал
дело без крику и погрому, не обнаруживая ни удали, ни залихвачества; но тем не менее
дело все-таки кипело
в его руках и выходило прочно.
«Чтой-то за парень! Рослый, плечистый, на
все руки и во всякое
дело парень! Маленечко вот только бычком смотрит, маленечко вороват, озорлив, — ну, да не без этого! И
в хорошем хлеву мякина есть. И то сказать, я ведь потачки не дам: он вороват, да и я узловат! Как раз попотчую из двух поленцев яичницей; а парень ловкий, нече сказать, на
все руки парень!»
— Ну, что вы развалились,
в самом-то деле-то?.. Экие бесстыжие, право!.. Право, бесстыжие!.. Чего разлеглись? — проговорила тетушка Анна, неожиданно появляясь перед снохами с лукошком на голове, с горшками под мышкой. — Совести
в вас нет… Хотя бы людей посрамились… Одна я за
все и про
все… Ух, моченьки нет!.. Ух, господи!
Дело в том, что с минуты на минуту ждали возвращения Петра и Василия, которые обещали прийти на побывку за две недели до Святой: оставалась между тем одна неделя, а они
все еще не являлись. Такое промедление было тем более неуместно с их стороны, что путь через Оку становился
день ото
дня опаснее. Уже поверхность ее затоплялась водою, частию выступавшею из-под льда, частию приносимою потоками, которые с ревом и грохотом низвергались с нагорного берега.
— Знамое
дело, какие теперь дороги! И то еще удивлению подобно, как до сих пор река стоит;
в другие годы
в это время она давно
в берегах… Я полагаю, дюжи были морозы — лед-то добре закрепили; оттого долее она и держит. А
все, по-настоящему, пора бы расступиться! Вишь, какое тепло: мокрая рука не стынет на ветре! Вот вороны и жаворонки недели три как уж прилетели! — говорил Глеб, околачивая молотком железное острие багра.
Если б не мать, они подошли бы, вероятно, к самым избам никем не замеченные: семейство сидело за обедом; тетка Анна, несмотря на
весь страх, чувствуемый ею
в присутствии мужа, который со вчерашнего
дня ни с кем не перемолвил слова, упорно молчал и сохранял на лице своем суровое выражение, не пропускала все-таки случая заглядывать украдкою
в окна, выходившие, как известно, на Оку; увидев сыновей, она забыла и самого Глеба — выпустила из рук кочергу, закричала пронзительным голосом: «Батюшки, идут!» — и сломя голову кинулась на двор.
Два
дня спустя, на рассвете,
все семейство от мала до велика находилось
в новой избе.
Все это говорил Глеб вечером, на другой
день после того, как река улеглась окончательно
в берега свои. Солнце уже давно село. Звезды блистали на небе. Рыбаки стояли на берегу и окружали отца, который приготовлялся уехать с ними на реку «лучить» рыбу.
— Ладно, так!.. Ну, Ванюшка, беги теперь
в избу, неси огонь! — крикнул Глеб, укрепив на носу большой лодки козу — род грубой железной жаровни, и положив
в козу несколько кусков смолы. — Невод свое
дело сделал: сослужил службу! — продолжал он, осматривая конец остроги — железной заостренной стрелы, которой накалывают рыбу, подплывающую на огонь. — Надо теперь с лучом поездить… Что-то он пошлет? Сдается по
всему, плошать не с чего: ночь тиха — лучше и требовать нельзя!
В ответ на замечание Гришки о вершах Глеб утвердительно кивнул головою. Гришка одним прыжком очутился
в челноке и нетерпеливо принялся отвязывать веревку, крепившую его к большой лодке; тогда Глеб остановил его. С некоторых пор старый рыбак
все строже и строже наблюдал, чтобы посещения приемыша на луговой берег совершались как можно реже. Он следил за ним во
все зоркие глаза свои, когда
дело касалось переправы
в ту сторону, где лежало озеро дедушки Кондратия.
Он сам не мог бы растолковать, за что так сильно ненавидел того, который, пользуясь
всеми преимуществами любимого сына
в семействе, был тем не менее всегда родным братом для приемыша и ни словом, ни
делом, ни даже помыслом не дал повода к злобному чувству.
И то сказать, дядя: задалось нам, вишь ты, дельце одно; со
дня на
день жду, приведется нам погоревать маненько; вот поэтому-то самому более и хлопочу, как бы скорее сладить, парня нашего вылечить;
все по крайности хоть утеха
в дому останется…
При самом начале этого разговора, как только Глеб сказал, что ожидает со
дня на
день какого-то гореванья, и особенно после того, как объяснил он свое намерение относительно Гришки,
в чертах Вани произошла разительная перемена; он поднял голову и устремил тревожно-беспокойный взгляд на отца, который во
все время беседы сидел к нему боком.
Как ни подкреплял себя молодой рыбак мыслью, что поступком своим освободил старика отца от неправого
дела, освободил его от греха тяжкого, как ни тверда была
в нем вера
в провидение, со
всем тем он не
в силах удержать слез, которые сами собою текут по молодым щекам его…
Во
всю остальную часть
дня,
в обед,
в ужин, старый рыбак ни разу не показался
в избе.
— Да что ты, матушка,
в самом-то
деле, ко мне пристаешь с эвтим? — с дерзким нетерпением произнес приемыш. — Разве моя
в чем вина? «Через тебя да через тебя!» Кабы я у вас не случился, так
все одно было бы!
Несмотря на советы, данные жене о том, что пора перестать тосковать и плакать,
все помыслы старого рыбака неотвязчиво стремились за Ваней, и сердце его ныло ничуть не меньше, чем
в день разлуки.
Как сказано выше, одна только необходимость, одна забота о батраке и восстановлении хозяйственного порядка могли заглушить на минуту скорбь, таившуюся
в сердце старика. Порешив
дело и освободившись таким образом от сторонних забот, Глеб снова отдался
весь отцовскому чувству и снова обратил
все свои мысля к возлюбленному сыну. Он не заметил, как выбрался из села и очутился
в лугах.
Во
все продолжение этого
дня Глеб был сумрачен, хотя работал за четверых; ни разу не обратился он к приемышу. Он не то чтобы сердился на парня, — сердиться пока еще было не за что, — но смотрел на него с видом тайного, невольного упрека, который доказывал присутствие такого чувства
в душе старого рыбака.
К сожалению, во
все продолжение утра не довелось ему перемолвить с ним слова. Глеб тотчас же усадил нового батрака за
дело. Нетерпеливый, заботливый старик, желая убедиться скорее
в степени силы и способностей Захара, заставил его, по обыкновению своему, переделать кучу самых разнообразных работ и во
все время не спускал с него зорких, проницательных глаз.
Не лишним будет сказать прежде
всего несколько слов о том, что такое фабричная жизнь и какие элементы вносит она
в крестьянское семейство: этим способом мы сделаем половину
дела.
Все это куда бы еще ни шло, если бы челнок приносил существенную пользу дому и поддерживал семейство; но
дело в том, что
в промежуток десяти-двенадцати лет парень успел отвыкнуть от родной избы; он остается равнодушным к интересам своего семейства; увлекаемый дурным сообществом, он скорей употребит заработанные деньги на бражничество; другая часть денег уходит на волокитство, которое сильнейшим образом развито на фабриках благодаря ежеминутному столкновению парней с женщинами и девками, взросшими точно так же под влиянием дурных примеров.
Если б фабричные составляли особое сословие, совершенно отдельное от других сословий простонародья, —
дело иное; но ткач,
в сущности,
все тот же хлебопашественный крестьянин.
Из дальнейших объяснений его оказывалось, что именно вот эта-то цель и задерживала его
в доме Глеба. На самом
деле Захар знал очень хорошо, что куда бы он ни пошел — на фабрику ли, на сахарный ли завод или к другим рыбакам, — это
все едино-единственно, держать его нигде не станут: придется шляться без места и, следовательно, без хлеба.
Мужчины, конечно, не обратили бы на нее внимания: сидеть с понурою головою — для молодой
дело обычное; но лукавые глаза баб, которые на свадьбах занимаются не столько бражничеством, сколько сплетками, верно, заметили бы признаки особенной какой-то неловкости, смущения и даже душевной тоски, обозначавшейся на лице молодки. «Глянь-кась, касатка, молодая-то невесела как: лица нетути!» — «Должно быть, испорченная либо хворая…» — «Парень, стало, не по ндраву…» — «Хошь бы разочек глазком взглянула; с утра
все так-то: сидит платочком закрывшись — сидит не смигнет, словно на белый на свет смотреть совестится…» — «И то, может статься, совестится; жила не на миру, не
в деревне с людьми жила: кто ее ведает, какая она!..» Такого рода доводы подтверждались, впрочем, наблюдениями, сделанными двумя бабами, которым довелось присутствовать при расставанье Дуни с отцом.
Старик шибко крепковат был на деньги, завязывал их, как говорится,
в семь узлов; недаром, как видели мы
в свое время, откладывал он
день ото
дня, девять лет кряду, постройку новой избы, несмотря на просьбы жены и собственное убеждение, что старая изба того и смотри повалится
всем на голову; недаром считал он каждый грош, клал двойчатки
в кошель, соблюдал строжайший порядок
в доме, не любил бражничества и на семидесятом году неутомимо работал от зари до зари, чтобы только не нанимать лишнего батрака.
Единственный предмет, обращавший на себя теперь внимание Глеба, было «время», которое, с приближением осени, заметно сокращало трудовые
дни. Немало хлопот приносила также погода, которая начинала хмуриться, суля ненастье и сиверку — неумолимых врагов рыбака. За
всеми этими заботами, разумеется, некогда было думать о снохе. Да и думать-то было нечего!.. Живет себе бабенка наравне с другими, обиды никакой и ни
в чем не терпит — живет, как и
все люди.
В меру работает, хлеб ест вволю: чего ж ей еще?..
Озадаченный несколько неожиданной выходкой, работник заикнулся было о деньгах; но хозяин показал ему бирку, на которой обозначены были
все дни, прожитые батраком, и
все деньги, грош
в грош, заработанные им.
В утро того же
дня Захар уложил
в карман своих шаровар
все свои пожитки, состоявшие из ситцевого кисета и трубки; взял
в руки гармонию и покинул, посвистывая, площадку.
Она, одна она, как он думал сам с собой, была
всему главной виновницей: не живи она
в двух верстах от площадки, не полюби парня, не доверься его клятвам, ничего бы не случилось; он
в самом
деле шел бы теперь, может статься, с Захаром!
Прошло
всего несколько
дней после прихода Захара, а Дуня успела уже заметить
в своем муже значительную перемену.
— Чего ты грозишь-то? Чего стращаешь? Думаешь, испугалась, — подхватила она,
все более и более возвышая голос. — Нарочно буду кричать: пускай
все придут, пускай
все узнают, какой ты есть человек…
Все расскажу про тебя,
все дела твои… Ах ты, низкий! Да я и смотреть-то на тебя не хочу! Низкий этакой! — кричала Дуня вслед Захару, который улепетывал со
всех ног
в задние ворота.
— Ах, ты, бессовестный, бессовестный! — воскликнула Дуня дрожащим от волнения голосом. — Как у тебя язык не отсохнет говорить такие речи!.. Кого ты морочишь, низкий ты этакой? Разве я не знаю! Мне Гришка
все рассказал: ты, ты, низкая твоя душа, заверил его, я, вишь, отцу сказала… Да накажи меня господь после того, накажи меня
в младенце моем, коли сама теперь не поведаю отцу об
делах твоих…
— Так вот ты какими
делами промышляешь! — вскричал старик задыхающимся голосом. — Мало того, парня погубил, совратил его с пути, научил пьянствовать, втравил
в распутство всякое, теперь польстился на жену его! Хочешь посрамить
всю семью мою!
Всех нас, как злодей, опутать хочешь!.. Вон из моего дому, тварь ты этакая! Вон! Чтобы духу твоего здесь не было! Вон! — промолвил старик, замахиваясь кулаком.
— Опять за свое! Ты что ни говори ему, он
все свое поет! — воскликнул Глеб, махнув рукою. — Я ж те говорю — никто другой, слышь, я говорю: не твоя, выходит, об этом забота; знаю я, каков ты есть такой, мое это
дело! Коли зову, стало, толк
в этом вижу!..
То-то вот: коли хороший жернов, так и стар, а
все свое
дело сделает!» Стариковская похвала оправдывалась, впрочем, как нельзя лучше на самом
деле: подобно старому воину, который
в пылу жаркого рукопашного боя не замечает нанесенных ему ран, Глеб забывал тогда, казалось, и ломоту
в ребрах, и боль
в пояснице, забывал усталость, поперхоту и преклонные годы свои.
Он и
в самом
деле чувствовал нестерпимый озноб во
всех членах — чувствовал, что холод прохватил его до самого мозга.
— Оборони, помилуй бог! Не говорил я этого; говоришь: всяк должен трудиться, какие бы ни были года его. Только надо делать
дело с рассудком… потому время неровно… вот хоть бы теперь: время студеное, ненастное… самая что ни на есть кислота теперь… а ты
все в воде мочишься… знамо, долго ли до греха, долго ли застудиться…
Иногда
все дело состояло
в том, что надо было переложить верши из одного угла
в другой или вынуть такой-то шест и поставить на его место другой.
В последние пять
дней Гришке ни разу не удалось урваться
в Комарево; на него пали
все хлопоты и распоряжения касательно похорон; чуть ли не по два раза
в день принужден он был бегать
в Сосновку.