Неточные совпадения
Он прочел письма. Одно было очень неприятное — от купца, покупавшего лес
в имении жены. Лес этот необходимо было продать; но теперь, до примирения с женой, не могло быть о том речи.
Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес
в предстоящее
дело его примирения с женою. И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он для продажи этого леса будет искать примирения с женой, — эта мысль оскорбляла его.
Занимая третий год место начальника одного из присутственных мест
в Москве, Степан Аркадьич приобрел, кроме любви, и уважение сослуживцев, подчиненных, начальников и
всех, кто имел до него
дело.
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых,
в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной
в нем на сознании своих недостатков; во-вторых,
в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал
в газетах, но той, что у него была
в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко
всем людям, какого бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное —
в совершенном равнодушии к тому
делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
Вошел секретарь, с фамильярною почтительностью и некоторым, общим
всем секретарям, скромным сознанием своего превосходства пред начальником
в знании
дел, подошел с бумагами к Облонскому и стал, под видом вопроса, объяснять какое-то затруднение. Степан Аркадьич, не дослушав, положил ласково свою руку на рукав секретаря.
Для чего этим трем барышням нужно было говорить через
день по-французски и по-английски; для чего они
в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого слышались у брата наверху, где занимались студенты; для чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисованья, танцев; для чего
в известные часы
все три барышни с М-llе Linon подъезжали
в коляске к Тверскому бульвару
в своих атласных шубках — Долли
в длинной, Натали
в полудлинной, а Кити
в совершенно короткой, так что статные ножки ее
в туго-натянутых красных чулках были на
всем виду; для чего им,
в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, —
всего этого и многого другого, что делалось
в их таинственном мире, он не понимал, но знал, что
всё, что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно
в эту таинственность совершавшегося.
Получив от лакея Сергея Ивановича адрес брата, Левин тотчас же собрался ехать к нему, но, обдумав, решил отложить свою поездку до вечера. Прежде
всего, для того чтобы иметь душевное спокойствие, надо было решить то
дело, для которого он приехал
в Москву. От брата Левин поехал
в присутствие Облонского и, узнав о Щербацких, поехал туда, где ему сказали, что он может застать Кити.
Был ясный морозный
день. У подъезда рядами стояли кареты, сани, ваньки, жандармы. Чистый народ, блестя на ярком солнце шляпами, кишел у входа и по расчищенным дорожкам, между русскими домиками с резными князьками; старые кудрявые березы сада, обвисшие
всеми ветвями от снега, казалось, были разубраны
в новые торжественные ризы.
На льду собирались
в этот
день недели и
в эту пору
дня люди одного кружка,
все знакомые между собою.
Жених, о котором было
всё уже вперед известно, приехал, увидал невесту, и его увидали; сваха тетка узнала и передала взаимно произведенное впечатление; впечатление было хорошее; потом
в назначенный
день было сделано родителям и принято ожидаемое предложение.
Взойдя наверх одеться для вечера и взглянув
в зеркало, она с радостью заметила, что она
в одном из своих хороших
дней и
в полном обладании
всеми своими силами, а это ей так нужно было для предстоящего: она чувствовала
в себе внешнюю тишину и свободную грацию движений.
Теперь она верно знала, что он затем и приехал раньше, чтобы застать ее одну и сделать предложение. И тут только
в первый раз
всё дело представилось ей совсем с другой, новой стороны. Тут только она поняла, что вопрос касается не ее одной, — с кем она будет счастлива и кого она любит, — но что сию минуту она должна оскорбить человека, которого она любит. И оскорбить жестоко… За что? За то, что он, милый, любит ее, влюблен
в нее. Но, делать нечего, так нужно, так должно.
— Успокой руки, Гриша, — сказала она и опять взялась за свое одеяло, давнишнюю работу, зa которую она всегда бралась
в тяжелые минуты, и теперь вязала нервно, закидывая пальцем и считая петли. Хотя она и велела вчера сказать мужу, что ей
дела нет до того, приедет или не приедет его сестра, она
всё приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку.
Весь день этот Анна провела дома, то есть у Облонских, и не принимала никого, так как уж некоторые из ее знакомых, успев узнать о ее прибытии, приезжали
в этот же
день. Анна
всё утро провела с Долли и с детьми. Она только послала записочку к брату, чтоб он непременно обедал дома. «Приезжай, Бог милостив», писала она.
Всё в том же духе озабоченности,
в котором она находилась
весь этот
день, Анна с удовольствием и отчетливостью устроилась
в дорогу; своими маленькими ловкими руками она отперла и заперла красный мешочек, достала подушечку, положила себе на колени и, аккуратно закутав ноги, спокойно уселась.
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и… я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так, как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила мне
день. Наш милый самовар будет
в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну, за то что она всегда и обо
всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо
всем болит сердце. Теперь она, кроме
всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
Два-три человека, ваш муж
в том числе, понимают
всё значение этого
дела, а другие только роняют.
«Ведь
всё это было и прежде; но отчего я не замечала этого прежде?» — сказала себе Анна. — Или она очень раздражена нынче? А
в самом
деле, смешно: ее цель добродетель, она христианка, а она
всё сердится, и
всё у нее враги и
всё враги по христианству и добродетели».
Опять я пускаю
в ход дипломацию, и опять, как только надо заключить
всё дело, мой титулярный советник горячится, краснеет, колбасики поднимаются, и опять я разливаюсь
в дипломатических тонкостях.
— Вот-вот именно, — поспешно обратилась к нему княгиня Мягкая. — Но
дело в том, что Анну я вам не отдам. Она такая славная, милая. Что же ей делать, если
все влюблены
в нее и как тени ходят за ней?
Вронский был не только знаком со
всеми, но видал каждый
день всех, кого он тут встретил, и потому он вошел с теми спокойными приемами, с какими входят
в комнату к людям, от которых только что вышли.
Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал
в сферах служебных, имеющих
дело с отражениями жизни.
«И ужаснее
всего то, — думал он, — что теперь именно, когда подходит к концу мое
дело (он думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне нужно
всё спокойствие и
все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога. Но что ж делать? Я не из таких людей, которые переносят беспокойство и тревоги и не имеют силы взглянуть им
в лицо».
— Входить во
все подробности твоих чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь
в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это
дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
Но и после, и на другой и на третий
день, она не только не нашла слов, которыми бы она могла выразить
всю сложность этих чувств, но не находила и мыслей, которыми бы она сама с собой могла обдумать
всё, что было
в ее душе.
Еще
в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая
всё погибшим, когда получил единицу за физику и остался на втором курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне
дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня. То же будет и с этим горем. Пройдет время, и я буду к этому равнодушен».
Приказчик, сияя так же, как и
всё в этот
день,
в обшитом мерлушкой тулупчике шел с гумна, ломая
в руках соломинку.
— Ну, как я рад, что добрался до тебя! Теперь я пойму,
в чем состоят те таинства, которые ты тут совершаешь. Но нет, право, я завидую тебе. Какой дом, как славно
всё! Светло, весело, — говорил Степан Аркадьич, забывая, что не всегда бывает весна и ясные
дни, как нынче. — И твоя нянюшка какая прелесть! Желательнее было бы хорошенькую горничную
в фартучке; но с твоим монашеством и строгим стилем — это очень хорошо.
— Ах, эти мне сельские хозяева! — шутливо сказал Степан Аркадьич. — Этот ваш тон презрения к нашему брату городским!… А как
дело сделать, так мы лучше всегда сделаем. Поверь, что я
всё расчел, — сказал он, — и лес очень выгодно продан, так что я боюсь, как бы тот не отказался даже. Ведь это не обидной лес, — сказал Степан Аркадьич, желая словом обидной совсем убедить Левина
в несправедливости его сомнений, — а дровяной больше. И станет не больше тридцати сажен на десятину, а он дал мне по двести рублей.
Вронский взял письмо и записку брата. Это было то самое, что он ожидал, — письмо от матери с упреками за то, что он не приезжал, и записка от брата,
в которой говорилось, что нужно переговорить. Вронский знал, что это
всё о том же. «Что им за
делo!» подумал Вронский и, смяв письма, сунул их между пуговиц сюртука, чтобы внимательно прочесть дорогой.
В сенях избы ему встретились два офицера: один их, а другой другого полка.
Все, его мать, его брат,
все находили нужным вмешиваться
в его сердечные
дела.
В этот
день было несколько скачек: скачка конвойных, потом двухверстная офицерская, четырехверстная и та скачка,
в которой он скакал. К своей скачке он мог поспеть, но если он поедет к Брянскому, то он только так приедет, и приедет, когда уже будет
весь Двор. Это было нехорошо. Но он дал Брянскому слово быть у него и потому решил ехать дальше, приказав кучеру не жалеть тройки.
Он, этот умный и тонкий
в служебных
делах человек, не понимал
всего безумия такого отношения к жене. Он не понимал этого, потому что ему было слишком страшно понять свое настоящее положение, и он
в душе своей закрыл, запер и запечатал тот ящик,
в котором у него находились его чувства к семье, т. е. к жене и сыну. Он, внимательный отец, с конца этой зимы стал особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтрунивающее отношение, как и к желе. «А! молодой человек!» обращался он к нему.
День скачек был очень занятой
день для Алексея Александровича; но, с утра еще сделав себе расписанье
дня, он решил, что тотчас после раннего обеда он поедет на дачу к жене и оттуда на скачки, на которых будет
весь Двор и на которых ему надо быть. К жене же он заедет потому, что он решил себе бывать у нее
в неделю раз для приличия. Кроме того,
в этот
день ему нужно было передать жене к пятнадцатому числу, по заведенному порядку, на расход деньги.
Был ненастный
день, дождь шел
всё утро, и больные с зонтиками толпились
в галлерее.
Познакомившись с Варенькой, Кити
всё более и более прельщалась своим другом и с каждым
днем находила
в ней новые достоинства.
— Так что ж? Я не понимаю.
Дело в том, любите ли вы его теперь или нет, — сказала Варенька, называя
всё по имени.
«Да, — вспоминала она, что-то было ненатуральное
в Анне Павловне и совсем непохожее на ее доброту, когда она третьего
дня с досадой сказала: «Вот,
всё дожидался вас, не хотел без вас пить кофе, хотя ослабел ужасно».
— Да что же интересного?
Все они довольны, как медные гроши;
всех победили. Ну, а мне-то чем же довольным быть? Я никого не победил, а только сапоги снимай сам, да еще за дверь их сам выставляй. Утром вставай, сейчас же одевайся, иди
в салон чай скверный пить. То ли
дело дома! Проснешься не торопясь, посердишься на что-нибудь, поворчишь, опомнишься хорошенько,
всё обдумаешь, не торопишься.
Для Константина народ был только главный участник
в общем труде, и, несмотря на
всё уважение и какую-то кровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с ним
в общем
деле, иногда приходивший
в восхищенье от силы, кротости, справедливости этих людей, очень часто, когда
в общем
деле требовались другие качества, приходил
в озлобление на народ за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь.
Кроме того, Константину Левину было
в деревне неловко с братом еще и оттого, что
в деревне, особенно летом, Левин бывал постоянно занят хозяйством, и ему не доставало длинного летнего
дня, для того чтобы переделать
всё, что нужно, а Сергей Иванович отдыхал.
Было то время, когда
в сельской работе наступает короткая передышка пред началом ежегодно повторяющейся и ежегодно вызывающей
все силы народа уборки. Урожай был прекрасный, и стояли ясные, жаркие летние
дни с росистыми короткими ночами.
— А знаешь, я о тебе думал, — сказал Сергей Иванович. — Это ни на что не похоже, что у вас делается
в уезде, как мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И я тебе говорил и говорю: нехорошо, что ты не ездишь на собрания и вообще устранился от земского
дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется,
всё пойдет Бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.
— Самолюбия, — сказал Левин, задетый за живое словами брата, — я не понимаю. Когда бы
в университете мне сказали, что другие понимают интегральное вычисление, а я не понимаю, тут самолюбие. Но тут надо быть убежденным прежде, что нужно иметь известные способности для этих
дел и, главное,
в том, что
все эти
дела важны очень.
— Я не буду судиться. Я никогда не зарежу, и мне этого нe нужно. Ну уж! — продолжал он, опять перескакивая к совершенно нейдущему к
делу, — наши земские учреждения и
всё это — похоже на березки, которые мы натыкали, как
в Троицын
день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос
в Европе, и не могу я от души поливать и верить
в эти березки!
Константин молчал. Он чувствовал, что он разбит со
всех сторон, но он чувствовал вместе о тем, что то, что он хотел сказать, было не понято его братом. Он не знал только, почему это было не понято: потому ли, что он не умел сказать ясно то, что хотел, потому ли, что брат не хотел, или потому, что не мог его понять. Но он не стал углубляться
в эти мысли и, не возражая брату, задумался о совершенно другом, личном своем
деле.
Он пообедал со стариком и разговорился с ним о его домашних
делах, принимая
в них живейшее участие, и сообщил ему
все свои
дела и
все обстоятельства, которые могли интересовать старика.
Сработано было чрезвычайно много на сорок два человека.
Весь большой луг, который кашивали два
дня при барщине
в тридцать кос, был уже скошен. Нескошенными оставались углы с короткими рядами. Но Левину хотелось как можно больше скосить
в этот
день, и досадно было на солнце, которое так скоро спускалось. Он не чувствовал никакой усталости; ему только хотелось еще и еще поскорее и как можно больше сработать.
Она тотчас же сошлась с приказчицей и
в первый же
день пила с нею и с приказчиком чай под акациями и обсуждала
все дела.
Всё шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было хуже
всего, не послушался Англичанки, и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна не допустила бы
в такой
день до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение Англичанки, и она подтвердила ее решение, что Грише не будет сладкого пирога. Это испортило немного общую радость.
Свои мужики препятствовали
всеми средствами этому нововведению, но
дело пошло, и
в первый же год за луга было выручено почти вдвое.