Граф был только аккуратен. Прирожденное это свойство доходило, правда, до педантизма, но, в сущности, было самого невинного характера. Граф требовал, чтобы каждая вещь в доме оставалась неприкосновенною на том месте, где была однажды положена; каждый мельчайший предмет имел свой определенный пункт. Если, например, мундштучок для пахитос, уложенный на столе параллельно с карандашом, отодвигался в сторону, граф тотчас же замечал это, и начинались расспросы: кто переставил? Зачем? Почему? и т. д.
Неточные совпадения
Детские комнаты в доме
графа Листомирова располагались на южную сторону и выходили в сад. Чудное
было помещение! Каждый раз, как солнце
было на небе, лучи его с утра до заката проходили в окна; в нижней только части окна завешивались голубыми тафтяными занавесками для предохранения детского зрения от излишнего света. С тою же целью по всем комнатам разостлан
был ковер также голубого цвета и стены оклеены
были не слишком светлыми обоями.
Нельзя сказать, чтобы мальчик этот
был особенно интересен; но нельзя
было не остановиться на нем, так как он представлял теперь единственную мужскую отрасль фамилии
графов Листомировых и, как справедливо иногда замечал его отец, задумчиво глядя вдаль и меланхолически свешивая голову набок: «Мог, — кто знает? — мог играть в будущем видную роль в отечестве?!»
Он вообще не любил терять праздных слов. Он принадлежал скорее к числу лиц думающих, мыслящих, — хотя, надо сказать, трудно
было сделать заключение о точном характере его мыслей, так как он больше ограничивался намеками на различные идеи, чем на их развитие. При малейшем противоречии
граф чаще всего останавливался даже на полумысли и как бы говорил самому себе: «Не ст́оит!» Он обыкновенно отходил в сторону, нервно пощипывая жиденькие усы и погружаясь в грустную задумчивость.
Совершенно несправедливо говорили, будто
граф тоскует от бездействия, от недостатка случая выказать свои способности. Случаи эти представлялись чуть ли еще не в то время, когда ему минуло девятнадцать лет и дядя-посланник открыл перед ним дипломатическую карьеру. В жизни
графа случаи блестящей карьеры искусно
были расставлены, как версты по шоссейной дороге; — ничего только из этого не вышло.
На первых порах
граф принимался как бы действовать и даже много говорил; но тут же нежданно умолкал и удалялся, очевидно чем-то неудовлетворенный. Мысли ли его
были не поняты как следует или действия не оценены по справедливости, — только он переходил от одного счастливого случая к другому, не сделав себе в конце концов, что называется, карьеры, — если не считать, конечно, нескольких звезд на груди и видного придворного чина.
Несправедливо
было также мнение, что
граф, всегда тоскующий и молчаливый в свете,
был дома крайне взыскательный и даже деспот.
Деспотом
граф также не мог
быть по той простой причине, что дома молчал столько же, сколько в свете.
Граф внимательно сосчитывал деньги, нетерпеливо всегда переворачивал бумажку, когда номер
был кверху или книзу и не подходил с другими, запирал пачку в ящик, прятал ключ в карман и, приблизившись к окну, пощипывая усики, произносил всегда с грустью: «Охо-хо-хо-хо!!.» — после чего начинал снова расхаживать по дому, задумчиво убирая все, что казалось ему лежащим неправильно.
Граф редко высказывался даже в тех случаях, когда дело касалось важных принципов и убеждений, всосанных, так сказать, с молоком. Не допуская, например, возможности
быть за обедом иначе, как во фраке и белом галстуке, даже когда оставался вдвоем с женою, — и находя это необходимым потому, что это… это всегда поддерживает — именно поддерживает… — но что поддерживает, — это
граф никогда не досказывал.
«Tu crois? Tu penses? Quelle idue!..» Этими словами, произносимыми не то вопросительно, не то с пренебрежением, оканчивались обыкновенно все объяснения с женою и тетей Соней. После этого он отходил к окну, глядел в туманную даль и выпускал из груди несколько вздохов, — из чего жена и тетя Соня, с огорченным чувством, заключали всегда, что
граф не
был согласен с их мнением.
Расслабленные нервы графини не выносили шума.
Граф вообще не любил, чтобы дети бросались на шею, громко играли и говорили; сильные изъявления каких бы то ни
было чувств пробуждали в нем всегда неприятное ощущение внутреннего стеснения и неловкости.
На этот раз по крайней мере
граф мог
быть довольным. Зизи и Паф, предупрежденные Верочкой, — не произнесли слова; Верочка не спускала глаз с сестры и брата; она заботливо предупреждала каждое их движение.
— Я это знал!.. Вы всегда так! Всегда!! — проговорил он, передвигая бровями не то с видом раздражения, не то тоскливо. — Всегда так! Всегда выдумают какие-то… цирк; гм!! очень нужно! Quelle id́ue!!. Какой-то там негодяй сорвался… (
граф, видимо,
был взволнован, потому что никогда, по принципу, не употреблял резких, вульгарных выражений), — сорвался какой-то негодяй и упал… какое зрелище для детей!!. Гм!!. наши дети особенно так нервны; Верочка так впечатлительна… Она теперь целую ночь спать не
будет.
Неточные совпадения
Таков уже русский человек: страсть сильная зазнаться с тем, который бы хотя одним чином
был его повыше, и шапочное знакомство с
графом или князем для него лучше всяких тесных дружеских отношений.
Всех ты привела к ногам моим: лучших дворян изо всего шляхетства, богатейших панов,
графов и иноземных баронов и все, что ни
есть цвет нашего рыцарства.
— Пан, это ж мы, вы уже знаете нас, и пан
граф еще
будет благодарить.
Появление иностранных
графов и баронов
было в Польше довольно обыкновенно: они часто
были завлекаемы единственно любопытством посмотреть этот почти полуазиатский угол Европы: Московию и Украйну они почитали уже находящимися в Азии. И потому гайдук, поклонившись довольно низко, почел приличным прибавить несколько слов от себя.
— Ясновельможный пан! как же можно, чтобы
граф да
был козак? А если бы он
был козак, то где бы он достал такое платье и такой вид графский!