Неточные совпадения
Шагах в пяти от него
стояла высокая телега, припряженная к сытенькой пегой клячонке; поодаль, вправо, сквозь обнаженные сучья дерев виднелся полунагой мальчишка, карабкавшийся
на вершину старой осины, увенчанную галочьими гнездами.
Толпа чумазых ребятишек, игравших в бабки,
стояла на улице подле колодца.
— Эй, ребятишки! — крикнул Антон. — Вы и взаправду завалились
на печку — ступайте сюда… а у меня тюря-то славная какая… э! постойте-ка, вот я ее всю съем… слезайте скорее с печки… Ну, а ты, бабка, что ж, — продолжал он голосом, в котором незаметно уже было и тени досады, — аль с хозяйкой надломила хлебушка? Чего отнекиваешься, режь да ешь, коли подкладывают, бери ложку — садись, — человек из еды живет, что съешь, то и поживешь.
— Вот, бабушка, — так начал мужик, — было времечко, живал ведь и я не хуже других: в амбаре-то, бывало, всего насторожено вволюшку; хлеб-то, бабушка, родился сам-шост да сам-сём, три коровы
стояли в клети, две лошади, — продавал почитай что кажинную зиму мало что
на шестьдесят рублев одной ржицы да гороху рублев
на десять, а теперь до того дошел, что радешенек, радешенек, коли сухого хлебушка поснедаешь… тем только и пробавляешься, когда вот покойник какой
на селе, так позовут псалтырь почитать над ним… все гривенку-другую дадут люди…
Приближаясь к крайним амбарам села, то есть тем, которые
стояли уже подле околицы, Антон увидел совершенно неожиданно в нескольких шагах от себя клетчатый платок, висевший
на кусте репейника.
Он перекрестился наобум перед углом, где
стояла икона, и выбрался
на крыльцо.
Года три тому назад
на этом самом распутье
стояла мазанка, принадлежавшая монастырскому сборщику, одинокому старичку.
Редкий из окрестных жителей не знавал его; бывало, кто бы ни плелся, кто бы ни ехал в город, мужик ли, баба ли, седой старичишка тут как тут,
стоит на пороге да потряхивает своей книжонкой, к которой привязан колокольчик.
Долго допытывались они, —
стоит на одном старик: три гроша всего, вишь, у него, остальные вечор в монастырь отослал, а больше, видит бог, нетути!
Вон, кажись, сцепились — драка; ступай сюда!» Долговязый белокурый парень
стоит, оскалив зубы, перед седым стариком, увешанным кнутами, варежками, кушаками, который ругается
на все бока и чуть не лезет парню в бороду.
— Оставь его, дядя Кондрат, — отозвался с сердцем товарищ мельника, — оставь, говорю; с ним и сам сатана, возившись, упарится; вишь, как он кобенится, часов пять и то бились, лошадь того не
стоит; пойдем, авось попадем
на другую, здесь их много…
Когда Антон вернулся назад, они уже
стояли на прежнем своем месте, а товарищи их пододвинулись со своими лошадьми к цыганам.
Это был толстенький, кругленький человек, с черною окладистой бородкой, плоскими маслистыми волосами, падавшими длинными космами по обеим сторонам одутловатого, багрового лица, отличавшегося необыкновенным добродушием; перед ним
на столе
стояла огромная чашка каши, деревянный кружок с рубленой говядиной и хрящом и миска с лапшою; он уписывал все это, прикладываясь попеременно то к тому, то к другому с таким рвением, что пот катился с него крупными горошинами; слышно даже было, как у него за ушами пищало.
— Господи благослови… ох!.. Насилу отлегло… — выговорил Антон, вздрагивая всем телом, — ишь, какой сон пригрезился… а ничего, ровно ничего не припомню… только добре что-то страшно… так вот к самому сердцу и подступило; спасибо, родной, что подсобил подняться… Пойду-ка… ох, господи благослови! Пойду погляжу
на лошаденку свою…
стоит ли она, сердешная…
Лицо его было бледно, как известь, волосы
стояли дыбом, руки и ноги дрожали, губы шевелились без звука; он
стоял посередь избы и глядел
на всех страшными, блуждающими глазами.
Но хозяин и слышать не хотел; сколько ни говорили ему, сколько ни увещевал его толстоватый ярославец, принимавший, по-видимому, несчастие Антона к сердцу, он
стоял на одном. Наконец все присутствующие бросили дворника, осыпав его наперед градом ругательств, и снова обратились к Антону, который сидел теперь посередь двора
на перекладине колодца и, закрыв лицо руками, всхлипывал пуще прежнего.
И долго еще продолжали они таким образом кричать ему вслед; Антона и вовсе не было видно; уже давным-давно закрыла его гора, а они все еще
стояли на прежнем месте, не переставая кричать и размахивать
на все стороны руками.
Он успел побывать
на скотном дворе, заглянул в клеть, где
стояли три тучные коровы, принадлежавшие супруге его, Анне Андреевне, — посмотрел, достаточно ли у них месива, погладил их, — потом прикрикнул
на старую скотницу Феклу, хлопотавшую подле тощих барских телок, жевавших по какому-то странному вкусу, им только свойственному, отлежалую солому.
Никита Федорыч обомлел: с минуту
стоял он как вкопанный
на одном месте, потом со всех ног кинулся в сени и, метаясь из угла в угол как угорелый, закричал что было мочи...
—
Стой! — закричали в один голос караульщики и кинулись
на него.
— Да, теперь небось что?.. Что?.. Ишь у тебя язык-от словно полено в грязи вязнет… а еще спрашиваешь — что? Поди-тка домой, там те скажут — что! Никита-то нынче в обед хозяйку твою призывал… и-и-и… Ишь, дьявол, обрадовался городу, словно голодный Кирюха — пудовой краюхе… приставь голову-то к плечам, старый черт! Ступай домой, что
на дожде-то
стоишь…
Кабак, куда направлялись они,
стоял одиноко
на распутье, между столбовой дорогой и глубоким, узким проселком; сделав два или три поворота, проселок исчезал посреди черных кочковатых полей и пустырей, расстилавшихся во все стороны
на неоглядное пространство. Ни одно деревцо не оживляло их; обнаженнее, глуше этого места трудно было сыскать во всей окрестности.
Б́ольшая часть мужиков, заночевавших у целовальника, находилась уже тут; некоторые из них
стояли посередь избы и о чем-то горячо спорили, другие сидели
на лавочке за большим столом.
—
Стой, молодец! — произнес вдруг целовальник, удерживая бродягу. — Как же ты говорил мне, вы с заработок шли… а вот он его видел (тут Борис указал
на ростовца и потом
на Антона) с лошадью
на ярманке… и сказывал, мужик пахатный… помнится, еще из ближайшей деревни…
Тот опрометью кинулся под навесы. Немного погодя Степка мчался что есть духу по дороге в Троскино. Рыжий Борис, Матвей Трофимыч и еще несколько человек из мужиков
стояли между тем
на крылечке, махали руками и кричали ему вслед...
— Ну, сажай его! — сказал Никита Федорыч, указывая сотским
на Антона. — А вы-то что ж
стоите?.. Садись да бери вожжи; что рты-то разинули!.. Эй вы, старосты, оттащите ее… было ей время напрощаться с своим разбойником… Отведите ее… Ну!..