Неточные совпадения
Сильный, красивый и неглупый, он был одним
из тех людей, которым всегда и во всем сопутствует удача — не потому,
что они талантливы и трудолюбивы, а скорее потому,
что, обладая огромным запасом энергии, они по пути к своим целям не умеют — даже не могут — задумываться над выбором средств и не знают иного закона, кроме своего желания.
Если муж звал ее в гости — она шла, но и там вела себя так же тихо, как дома; если к ней приходили гости, она усердно поила и кормила их, не обнаруживая интереса к
тому, о
чем говорили они, и никого
из них не предпочитая.
Мальчик знал,
что крестный говорит это о человеке
из земли Уц, и улыбка крестного успокаивала мальчика. Не изломает неба, не разорвет его
тот человек своими страшными руками… И Фома снова видит человека — он сидит на земле, «тело его покрыто червями и пыльными струпьями, кожа его гноится». Но он уже маленький и жалкий, он просто — как нищий на церковной паперти…
Команда парохода любила его, и он любил этих славных ребят, коричневых от солнца и ветра, весело шутивших с ним. Они мастерили ему рыболовные снасти, делали лодки
из древесной коры, возились с ним, катали его по реке во время стоянок, когда Игнат уходил в город по делам. Мальчик часто слышал, как поругивали его отца, но не обращал на это внимания и никогда не передавал отцу
того,
что слышал о нем. Но однажды, в Астрахани, когда пароход грузился топливом, Фома услыхал голос Петровича, машиниста...
Мальчик слушал эту воркотню и знал,
что дело касается его отца. Он видел,
что хотя Ефим ворчит, но на носилках у него дров больше,
чем у других, и ходит он быстрее. Никто
из матросов не откликался на воркотню Ефима, и даже
тот, который работал в паре с ним, молчал, иногда только протестуя против усердия, с каким Ефим накладывал дрова на носилки.
— А
что ты сам за себя отвечаешь — это хорошо. Там господь знает,
что выйдет
из тебя, а пока… ничего! Дело не малое, ежели человек за свои поступки сам платить хочет, своей шкурой… Другой бы, на твоем месте, сослался на товарищей, а ты говоришь — я сам… Так и надо, Фома!.. Ты в грехе, ты и в ответе…
Что, — Чумаков-то… не
того… не ударил тебя? — с расстановкой спросил Игнат сына.
Его жест смутил Фому, он поднялся из-за стола и, отойдя к перилам, стал смотреть на палубу баржи, покрытую бойко работавшей толпой людей. Шум опьянял его, и
то смутное,
что бродило в его душе, определилось в могучее желание самому работать, иметь сказочную силу, огромные плечи и сразу положить на них сотню мешков ржи, чтоб все удивились ему…
Ему не нравилось в них
то,
что они кутят и развратничают тихонько от отцов, на деньги, украденные
из отцовских касс или взятые под долгосрочные векселя и большие проценты. Они тоже не любили его за эту сдержанность, в которой чувствовали гордость, обидную им.
А Маякин сидел рядом с городским головой, быстро вертел вилкой в воздухе и все что-то говорил ему, играя морщинами. Голова, седой и краснорожий человек с короткой шеей, смотрел на него быком с упорным вниманием и порой утвердительно стукал большим пальцем по краю стола. Оживленный говор и смех заглушали бойкую речь крестного, и Фома не мог расслышать ни слова
из нее,
тем более
что в ушах его все время неустанно звенел тенорок секретаря...
Они не решались дотронуться до этой стены, сказать друг другу о
том,
что они чувствуют ее, и продолжали свои беседы, смутно сознавая,
что в каждом
из них есть что-то,
что может сблизить и объединить их.
Когда крестный говорил о чиновниках, он вспомнил о лицах, бывших на обеде, вспомнил бойкого секретаря, и в голове его мелькнула мысль о
том,
что этот кругленький человечек, наверно, имеет не больше тысячи рублей в год, а у него, Фомы, — миллион. Но этот человек живет так легко и свободно, а он, Фома, не умеет, конфузится жить. Это сопоставление и речь крестного возбудили в нем целый вихрь мыслей, но он успел схватить и оформить лишь одну
из них.
Фома удивлялся ее речам и слушал их так же жадно, как и речи ее отца; но когда она начинала с любовью и тоской говорить о Тарасе, ему казалось,
что под именем этим она скрывает иного человека, быть может,
того же Ежова, который, по ее словам, должен был почему-то оставить университет и уехать
из Москвы.
Он не обернулся посмотреть, кто бросил эти слова. Богатые люди, сначала возбуждавшие в нем робость перед ними, утрачивали в его глазах обаяние. Не раз они уже вырывали
из рук его
ту или другую выгодную поставку; он ясно видел,
что они и впредь это сделают, все они казались ему одинаково алчными до денег, всегда готовыми надуть друг друга. Когда он сообщил крестному свое наблюдение, старик сказал...
Но ему было не легче и наедине с ней. Встречая его ласковой улыбкой, она усаживалась с ним в одном
из уютных уголков гостиной и обыкновенно начинала разговор с
того,
что, изгибаясь кошкой, заглядывала ему в глаза темным взглядом, в котором вспыхивало что-то жадное.
И снова из-под пальцев ее запрыгали дрожащие нотки музыки. Фома почувствовал,
что, если он сейчас не начнет говорить
то,
что нужно, — позднее он ничего не скажет ей…
Они были ловки, хитры и умны — он это видел; в делах с ними всегда нужно было держаться осторожно; он знал уже,
что в важных случаях никто
из них не говорит
того,
что думает.
— Видал, как же! Так это он? Мышонок!.. И в
ту пору видно уже было,
что выйдет
из него — непутевое… Надо бы мне тогда заняться им… может, человеком стал бы…
Он хозяин тут над всеми, и если примется работать сам — никто не поверит,
что он работает просто
из охоты, а не для
того, чтоб подогнать их, показать им пример.
— Подняли? — спросил Фома, не зная,
что ему сказать при виде этой безобразной тяжелой массы, и снова чувствуя обиду при мысли,
что лишь ради
того, чтобы поднять
из воды эту грязную, разбитую уродину, он так вскипел душой, так обрадовался… —
Что она?.. — неопределенно сказал Фома подрядчику.
— Молчи уж! — грубо крикнул на нее старик. — Даже
того не видишь,
что из каждого человека явно наружу прет… Как могут быть все счастливы и равны, если каждый хочет выше другого быть? Даже нищий свою гордость имеет и пред другими чем-нибудь всегда хвастается… Мал ребенок — и
тот хочет первым в товарищах быть… И никогда человек человеку не уступит — дураки только это думают… У каждого — душа своя… только
тех, кто души своей не любит, можно обтесать под одну мерку… Эх ты!.. Начиталась, нажралась дряни…
И все качалось
из стороны в сторону плавными, волнообразными движениями. Люди
то отдалялись от Фомы,
то приближались к нему, потолок опускался, а пол двигался вверх, и Фоме казалось,
что вот его сейчас расплющит, раздавит. Затем он почувствовал,
что плывет куда-то по необъятно широкой и бурной реке, и, шатаясь на ногах, в испуге начал кричать...
«Мне кажется,
что эта склонность к диким выходкам вытекает
из недостатка культуры постольку же, поскольку обусловлена избытком энергии и бездельем. Не может быть сомненья в
том,
что наше купечество — за малыми исключениями — сословие наиболее богатое здоровьем и в
то же время наименее трудящееся…»
— Давай! — поддержали его два-три голоса. Завязался шумный спор о
том,
что петь. Ежов слушал шум и, повертывая головой
из стороны в сторону, осматривал всех.
Глядя в зеркало на свое взволнованное лицо, на котором крупные и сочные губы казались еще краснее от бледности щек, осматривая свой пышный бюст, плотно обтянутый шелком, она почувствовала себя красивой и достойной внимания любого мужчины, кто бы он ни был. Зеленые камни, сверкавшие в ее ушах, оскорбляли ее, как лишнее, и к
тому же ей показалось,
что их игра ложится ей на щеки тонкой желтоватой тенью. Она вынула
из ушей изумруды, заменив их маленькими рубинами, думая о Смолине —
что это за человек?
— А ты не ругайся! — миролюбиво улыбаясь, сказал Фома. — Стоит ли сердиться из-за
того,
что баба расквакалась?
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз
из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К
чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то,
что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И
из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо ждал; // Меж
тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик и педант, // Любил методу он
из чувства, // И человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (
Что похвалить мы в нем должны).
Но мы, ребята без печали, // Среди заботливых купцов, // Мы только устриц ожидали // От цареградских берегов. //
Что устрицы? пришли! О радость! // Летит обжорливая младость // Глотать
из раковин морских // Затворниц жирных и живых, // Слегка обрызнутых лимоном. // Шум, споры — легкое вино //
Из погребов принесено // На стол услужливым Отоном; // Часы летят, а грозный счет // Меж
тем невидимо растет.
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло,
то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, //
Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль
из доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.