Неточные совпадения
Его удивляло, как это она, такая молодая, здоровая, живет — точно спит, ничего не
хочет, никуда, кроме церквей, не ходит,
людей дичится. И он утешал ее...
— А что ты сам за себя отвечаешь — это хорошо. Там господь знает, что выйдет из тебя, а пока… ничего! Дело не малое, ежели
человек за свои поступки сам платить
хочет, своей шкурой… Другой бы, на твоем месте, сослался на товарищей, а ты говоришь — я сам… Так и надо, Фома!.. Ты в грехе, ты и в ответе… Что, — Чумаков-то… не того… не ударил тебя? — с расстановкой спросил Игнат сына.
«Что тебе?» — «Да вот, говорит, привел дочь вашему благородию…» — «Зачем?» — «Да, может, говорит, возьмете…
человек вы холостой…» — «Как так? что такое?» — «Да водил, говорит, водил ее по городу, в прислуги
хотел отдать — не берет никто… возьмите хоть в любовницы!» Понимаете?
В нем было много честолюбивого стремления — казаться взрослым и деловым
человеком, но жил он одиноко, как раньше, и не чувствовал стремления иметь друзей,
хотя каждый день встречался со многими из детей купцов, сверстниками своими.
— Чего он добивается? — воскликнула Люба. — Денег только… А есть
люди, которые
хотят счастья для всех на земле… и для этого, не щадя себя, работают, страдают, гибнут! Разве можно отца равнять с ними?!
— Эко! Один я? Это раз… Жить мне надо? Это два. В теперешнем моем образе совсем нельзя жить — я это разве не понимаю? На смех
людям я не
хочу… Я вон даже говорить не умею с
людьми… Да и думать я не умею… — заключил Фома свою речь и смущенно усмехнулся.
— Да-а, — задумчиво заговорила девушка, — с каждым днем я все больше убеждаюсь, что жить — трудно… Что мне делать? Замуж идти? За кого? За купчишку, который будет всю жизнь
людей грабить, пить, в карты играть? Не
хочу! Я
хочу быть личностью… я — личность, потому что уже понимаю, как скверно устроена жизнь. Учиться? Разве отец пустит… Бежать? Не хватает храбрости… Что же мне делать?
Я говорить
хочу с
человеком, а
человека нет!
Маякин, бросив в грязь Медынскую, тем самым сделал ее доступной для крестника, и скоро Фома понял это. В деловых весенних хлопотах прошло несколько дней, и возмущенные чувства Фомы затихли. Грусть о потере
человека притупила злобу на женщину, а мысль о доступности женщины усилила влечение к ней. Незаметно для себя он решил, что ему следует пойти к Софье Павловне и прямо, просто сказать ей, чего он
хочет от нее, — вот и все!
Фома смотрел на нее и видел, что наедине сама с собой она не была такой красивой, как при
людях, — ее лицо серьезней и старей, в глазах нет выражения ласки и кротости, смотрят они скучно. И поза ее была усталой, как будто женщина
хотела подняться и — не могла.
— Жизнь строга… она
хочет, чтоб все
люди подчинялись ее требованиям, только очень сильные могут безнаказанно сопротивляться ей… Да и могут ли? О, если б вы знали, как тяжело жить…
Человек доходит до того, что начинает бояться себя… он раздвояется на судью и преступника, и судит сам себя, и ищет оправдания перед собой… и он готов и день и ночь быть с тем, кого презирает, кто противен ему, — лишь бы не быть наедине с самим собой!
Его большая и красивая фигура с открытым лицом и ясным взглядом вызывала у Фомы чувство уважения к Щурову,
хотя он слышал от
людей, что этот «лесовик» разбогател не от честного труда и нехорошо живет у себя дома, в глухом селе лесного уезда.
— Оттого, что у дураков денег не бывает… Деньги пускают в дело… около дела народ кормится… а ты надо всем тем народом — хозяин… Бог
человека зачем создал? А чтобы
человек ему молился… Он один был, и было ему одному-то скучно… ну, захотелось власти… А как
человек создан по образу, сказано, и по подобию его, то
человек власти
хочет… А что, кроме денег, власть дает?.. Так-то… Ну, а ты — деньги принес мне?
— Ежели видим мы, что, взяв разных
людей, сгоняют их в одно место и внушают всем одно мнение, — должны мы признать, что это умно… Потому — что такое
человек в государстве? Не больше как простой кирпич, а все кирпичи должны быть одной меры, — понял?
Людей, которые все одинаковой высоты и веса, — как я
хочу, так и положу…
— Кутить я не
хочу… Все одно и то же: и
люди, и забавы, и вино… Злой я становлюсь — так бы всех и бил… Не нравятся мне
люди… Никак не поймешь — зачем живут?
— Я-то? — Саша подумала и сказала, махнув рукой: — Может, и не жадная — что в том? Я ведь еще не совсем… низкая, не такая, что по улицам ходят… А обижаться — на кого? Пускай говорят, что
хотят…
Люди же скажут, а мне людская святость хорошо известна! Выбрали бы меня в судьи — только мертвого оправдала бы!.. — И, засмеявшись нехорошим смехом, Саша сказала: — Ну, будет пустяки говорить… садись за стол!..
— Это всего лучше! Возьмите все и — шабаш! А я — на все четыре стороны!.. Я этак жить не могу… Точно гири на меня навешаны… Я
хочу жить свободно… чтобы самому все знать… я буду искать жизнь себе… А то — что я? Арестант… Вы возьмите все это… к черту все! Какой я купец? Не люблю я ничего… А так — ушел бы я от
людей… работу какую-нибудь работал бы… А то вот — пью я… с бабой связался…
— Молчи уж! — грубо крикнул на нее старик. — Даже того не видишь, что из каждого
человека явно наружу прет… Как могут быть все счастливы и равны, если каждый
хочет выше другого быть? Даже нищий свою гордость имеет и пред другими чем-нибудь всегда хвастается… Мал ребенок — и тот
хочет первым в товарищах быть… И никогда
человек человеку не уступит — дураки только это думают… У каждого — душа своя… только тех, кто души своей не любит, можно обтесать под одну мерку… Эх ты!.. Начиталась, нажралась дряни…
— Я так понимаю: одни
люди — черви, другие — воробьи… Воробьи — это купцы… Они клюют червей… Так уж им положено… Они — нужны… А я и все вы — ни к чему… Мы живем без оправдания… Совсем не нужно нас… Но и те… и все — для чего? Это надо понять… Братцы!.. На что меня нужно? Не нужно меня!.. Убейте меня… чтобы я умер…
хочу, чтобы я умер…
Эти несчастные
люди именуются
людьми твердыми духом,
людьми принципов и убеждений… и никто не
хочет заметить, что убеждения для них — только штаны, которыми они прикрывают нищенскую наготу своих душ.
— Нет, они не лишние, о нет! Они существуют для образца — для указания, чем я не должен быть. Собственно говоря — место им в анатомических музеях, там, где хранятся всевозможные уроды, различные болезненные уклонения от гармоничного… В жизни, брат, ничего нет лишнего… в ней даже я нужен! Только те
люди, у которых в груди на месте умершего сердца — огромный нарыв мерзейшего самообожания, — только они — лишние… но и они нужны,
хотя бы для того, чтобы я мог излить на них мою ненависть…
А когда Фома, загораясь от жгучих искр его речи, начинал мечтать о том, как он начнет опровергать и опрокидывать
людей, которые ради своей выгоды не
хотят расширить жизнь, — Ежов часто обрывал его...
— Труженики! Позвольте мне сказать вам несколько слов… от сердца… Я счастлив с вами! Мне хорошо среди вас… Это потому, что вы —
люди труда,
люди, чье право на счастье не подлежит сомнению,
хотя и не признается… В здоровой, облагораживающей душу среде вашей, честные
люди, так хорошо, свободно дышится одинокому, отравленному жизнью
человеку…
— Здесь двое нас… отверженных от жизни, — я и вот этот… Мы оба
хотим… одного и того же… внимания к
человеку… счастья чувствовать себя нужными
людям… Товарищи! И этот большой и глупый
человек…
— Другой раз ехал на пароходе с компанией таких же, как сам, кутил и вдруг говорит им: «Молитесь богу! Всех вас сейчас пошвыряю в воду!» Он страшно сильный… Те — кричать… А он: «
Хочу послужить отечеству,
хочу очистить землю от дрянных
людей…»
Но теперь, собравшись вокруг Кононова, торжествующего и счастливого, они слились в плотную, темную массу и стояли и дышали, как один
человек, сосредоточенно молчаливые и окруженные чем-то
хотя и невидимым, но твердым, — чем-то таким, что отталкивало Фому от них и возбуждало в нем робость пред ними.
Но лица этих
людей Фома видел, как сквозь туман, и слова их не задевали его сердца. В нем, из глубины его души, росло какое-то большое, горькое чувство; он следил за его ростом и
хотя еще не понимал его, но уже ощущал что-то тоскливое, что-то унизительное…
Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный
человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, //
Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы
хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Вероятно, он был
человек признательный и
хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд,
человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут
хотя часть.