Неточные совпадения
— Пароход? Пароход — жалко было, точно… Ну, да
ведь это глупость одна — жалость! Какой толк? Плачь, пожалуй: слезы пожара не потушат. Пускай их — пароходы горят.
И — хоть всё сгори — плевать! Горела бы душа к работе… так ли?
— Ты, того, — осторожнее тискай…
Ведь у него еще
и костей-то нет… — сказал Игнат повитухе просительно
и вполголоса.
— О, господи! — испуганным шепотом произнес он, чувствуя, что страх давит ему горло
и не дает дышать. — Наташа! Как же?
Ведь ему — грудь надо? Что ты это!
— Ах… пес! Вот, гляди, каковы есть люди: его грабят, а он кланяется — мое вам почтение! Положим, взяли-то у него, может, на копейку, да
ведь эта копейка ему — как мне рубль…
И не в копейке дело, а в том, что моя она
и никто не смей ее тронуть, ежели я сам не брошу… Эх! Ну их! Ну-ка говори — где был, что видел?
— Да как же? — смущенно
и тревожно говорил Фома, касаясь рукой ее головы. — Ты не сердись…
ведь сама же…
— Видал? — заключил он свой рассказ. — Так что — хорошей породы щенок, с первой же охоты — добрый пес… А
ведь с виду он — так себе… человечишко мутного ума… Ну, ничего, пускай балуется, — дурного тут, видать, не будет… при таком его характере… Нет, как он заорал на меня! Труба, я тебе скажу!.. Сразу определился, будто власти
и строгости ковшом хлебнул…
— Экой ты, брат, малодушный! Али мне его не жалко?
Ведь я настоящую цену ему знал, а ты только сыном был. А вот не плачу я… Три десятка лет с лишком прожили мы душа в душу с ним… сколько говорено, сколько думано… сколько горя вместе выпито!.. Молод ты — тебе ли горевать? Вся жизнь твоя впереди,
и будешь ты всякой дружбой богат. А я стар…
и вот единого друга схоронил
и стал теперь как нищий… не нажить уж мне товарища для души!
— С горя, —
ведь Игнат ему отцом
и матерью был!..
— Этим не надо смущаться… — покровительственно говорила Медынская. — Вы еще молоды, а образование доступно всем… Но есть люди, которым оно не только не нужно, а способно испортить их… Это люди с чистым сердцем… доверчивые, искренние, как дети…
и вы из этих людей…
Ведь вы такой, да?
— Смотрю я на тебя,
и знаешь что? —
ведь ты ужасно не похож на купца…
— Ошибаешься! Ты
ведь не читал книг, — как же можешь судить? Именно они-то
и есть настоящее. Они учат жить.
— Люблю я вас, люблю! Разве это можно — не любить вас? — горячо говорил он,
и тотчас же пониженным голосом с грустью добавлял: — Да
ведь вам это не нужно!..
— Сколько у вас здоровья, сил, душевной свежести… Вы знаете —
ведь вы, купцы, еще совершенно не жившее племя, целое племя с оригинальными традициями, с огромной энергией души
и тела… Вот вы, например:
ведь вы драгоценный камень,
и если вас отшлифовать… о!
—
И это… Ты не думай — я
ведь и то знаю, что смешно тебе слушать меня… Какой-де прозорливец! Но человек, который много согрешил, — всегда умен… Грех — учит… Оттого Маякин Яшка
и умен на редкость…
— Не то чтобы секреты, а… не надлежит мне быть легкомысленным… Ч-черт! А
ведь… меня эта история оживила… Право же, Немезида даже
и тогда верна себе, когда она просто лягается, как лошадь…
— А началось это
ведь с того, — медленно
и глухо договорил Фома, — что вы сказали — уезжает Софья Павловна…
— Папаша! — тоскливо воскликнула Любовь. — Но
ведь в книгах
и газетах защищают общие интересы, всех людей.
— Я-то? — Саша подумала
и сказала, махнув рукой: — Может,
и не жадная — что в том? Я
ведь еще не совсем… низкая, не такая, что по улицам ходят… А обижаться — на кого? Пускай говорят, что хотят… Люди же скажут, а мне людская святость хорошо известна! Выбрали бы меня в судьи — только мертвого оправдала бы!.. —
И, засмеявшись нехорошим смехом, Саша сказала: — Ну, будет пустяки говорить… садись за стол!..
— Я
ведь понимаю, — уже мягче говорил Маякин, видя Фому задумавшимся, — хочешь ты счастья себе… Ну, оно скоро не дается… Его, как гриб в лесу, поискать надо, надо над ним спину поломать… да
и найдя, — гляди — не поганка ли?
— Зачем обижать меня, папаша?
Ведь видите вы — одна я! всегда одна!
Ведь понятно вам, как тяжело мне жить, — а никогда вы слова ласкового не скажете мне…
И вы
ведь одиноки,
и вам тяжело…
— Я прочитаю! — обнадежил его Фома, чувствуя, что неловко ему перед Ежовым
и что Ежова как будто обижает такое отношение к его писаниям. — В самом деле, —
ведь интересно, ежели про меня написано… — добавил он, добродушно улыбаясь товарищу.
— Уж очень ты разошелся! — сказал он наконец смущенно
и недовольно. —
Ведь одним тем, что опозорить человека умеешь, перед богом не выслужишься…
— Я даже боюсь читать… Видел я — тут одна… хуже запоя у нее это!
И какой толк в книге? Один человек придумает что-нибудь, а другие читают… Коли так ладно… Но чтобы учиться из книги, как жить, — это уж что-то несуразное!
Ведь человек написал, не бог, а какие законы
и примеры человек установить может сам для себя?
— Н-да-а! — протянул Фома. — Очень они не похожи на других… Вежливы… Господа вроде…
И рассуждают правильно… С понятием… А
ведь просто — рабочие!..
И это вполне естественно —
ведь при отсутствии капитала
и знаний все эти мелкие производители-кожевники не имеют возможности поднять производство на должную высоту
и в то же время — удешевить его…
— Это ты все о старом? Чтобы освободиться? Брось! На что тебе свобода? Что ты будешь с ней делать?
Ведь ты ни к чему не способен, безграмотен… Вот если б мне освободиться от необходимости пить водку
и есть хлеб!
Через несколько минут Фома, раздетый, лежал на диване
и сквозь полузакрытые глаза следил за Ежовым, неподвижно в изломанной позе сидевшим за столом. Он смотрел в пол,
и губы его тихо шевелились… Фома был удивлен — он не понимал, за что рассердился на него Ежов? Не за то же, что ему отказали от квартиры?
Ведь он сам кричал…
— Великодушная! — шепнул он. — Ох, как близко, и какая молодая, свежая, чистая… в этой гадкой комнате!.. Ну, прощайте! Живите долго, это лучше всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а еще топорщится.
И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь я гигант! А теперь вся задача гиганта — как бы умереть прилично, хотя никому до этого дела нет… Все равно: вилять хвостом не стану.
Неточные совпадения
Осип. Да что завтра! Ей-богу, поедем, Иван Александрович! Оно хоть
и большая честь вам, да все, знаете, лучше уехать скорее:
ведь вас, право, за кого-то другого приняли…
И батюшка будет гневаться, что так замешкались. Так бы, право, закатили славно! А лошадей бы важных здесь дали.
Хлестаков. Право, не знаю.
Ведь мой отец упрям
и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Аммос Федорович. Да, нехорошее дело заварилось! А я, признаюсь, шел было к вам, Антон Антонович, с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра тому кобелю, которого вы знаете.
Ведь вы слышали, что Чептович с Варховинским затеяли тяжбу,
и теперь мне роскошь: травлю зайцев на землях
и у того
и у другого.
Хлестаков. А, да! (Берет
и рассматривает ассигнации.)Это хорошо.
Ведь это, говорят, новое счастье, когда новенькими бумажками.
А
ведь долго крепился давича в трактире, заламливал такие аллегории
и екивоки, что, кажись, век бы не добился толку.