Неточные совпадения
Илья поднялся со стула, обернулся к двери: пред ним стояла высокая, стройная
женщина и смотрела в
лицо ему спокойными голубыми глазами. Запах духов струился от её платья, щёки у неё были свежие, румяные, а на голове возвышалась, увеличивая её рост, причёска из тёмных волос, похожая на корону.
Но иногда он, приходя к ней, заставал её в постели, лежащую с бледным, измятым
лицом, с растрёпанными волосами, — тогда в груди его зарождалось чувство брезгливости к этой
женщине, он смотрел в её мутные, как бы слинявшие глаза сурово, молча, не находя в себе даже желания сказать ей «здравствуй!»
Илья понял, кто стоит перед ним. Он почувствовал, что кровь бросилась в
лицо ему и в груди его закипело. Так вот кто делит с ним ласки этой чистой, крепкой
женщины.
Старик вертелся перед
женщиной, щупая глазами то её
лицо, то
лицо Ильи. Она отстранила его от себя властным движением правой руки, сунула эту руку в карман своего капота и сказала Илье строгим голосом...
Они прошли по коридору бань, скрывая свои
лица, как будто от стыда, и скрылись в отдельном номере. Олимпиада тотчас же сбросила платок с головы, и при виде её спокойного, разгоревшегося на морозе
лица Илья сразу ободрился, но в то же время почувствовал, что ему неприятно видеть её спокойной. А
женщина села на диван рядом с ним и, ласково заглянув в
лицо ему, сказала...
Женщина смотрела на Илью внушительно и сердито. А он чувствовал, что в нём играет что-то жгучее и приятное. Ему казалось, что Олимпиада боится его; захотелось помучить её, и, глядя в
лицо ей прищуренными глазами, он стал тихонько посмеиваться, не говоря ни слова. Тогда
лицо Олимпиады дрогнуло, побледнело, и она отшатнулась от него, шёпотом спрашивая...
Её слова всё ближе притягивали Илью; он крепко прижался
лицом к груди
женщины, и, хотя ему трудно было дышать, он не мог оторваться от неё, сознавая, что это — близкий ему человек и нужен для него теперь больше, чем когда-либо.
Илья сначала отталкивал её от себя, пытаясь поднять с пола, но она крепко вцепилась в него и, положив голову на колени, тёрлась
лицом о его ноги и всё говорила задыхающимся, глухим голосом. Тогда он стал гладить её дрожащей рукой, а потом, приподняв с пола, обнял и положил её голову на плечо себе. Горячая щека
женщины плотно коснулась его щеки, и, стоя на коленях пред ним, охваченная его сильной рукой, она всё говорила, опуская голос до шёпота...
— Ничего, — ответила Татьяна Власьевна, пытливо и бесцеремонно разглядывая его
лицо. Помолчали. Илья не знал, о чём говорить с этой
женщиной, а она, всё разглядывая его, вдруг стала странно улыбаться.
— Да, получил… — тихо и осторожно сказал Илья. За окном раздался шелест веток.
Женщина зорко посмотрела сквозь стёкла и снова повернулась
лицом к Илье.
— Кого она любит? — спрашивала
женщина, с удивлением и любопытством разглядывая озабоченное
лицо Ильи.
И, когда она, сидя в комнате Ильи, щёлкала косточками счётов, он чувствовал, что эта
женщина с птичьим
лицом противна ему.
Вместо Гаврика ему ставила самовар и носила обед кухарка домохозяина,
женщина угрюмая, худая, с красным
лицом. Глаза у неё были бесцветные, неподвижные. Иногда, взглянув на нее, Лунёв ощущал где-то в глубине души возмущение...
Книга вырвалась из-под руки Татьяны Власьевны и поехала по конторке, но
женщина поймала её, громко хлопнула по ней рукой и засмеялась. Терентий, наклонив голову, вышел на улицу… Тогда Татьяна Власьевна исподлобья с улыбкой взглянула на угрюмое
лицо Лунёва и вполголоса спросила...
Татьяна Власьевна хлопотала в другой комнате около стола, уставленного бутылками. Алая шёлковая кофточка ярким пятном рисовалась на белых обоях стены, маленькая
женщина носилась по комнате подобно бабочке, на
лице у неё сияла гордость домовитой хозяйки, у которой всё идёт прекрасно. Раза два Илья видел, что она ловкими, едва заметными знаками зовёт его к себе, но он не шёл к ней и чувствовал удовольствие от сознания, что это беспокоит её.
Неточные совпадения
Дамы были очень довольны и не только отыскали в нем кучу приятностей и любезностей, но даже стали находить величественное выражение в
лице, что-то даже марсовское и военное, что, как известно, очень нравится
женщинам.
Родители были дворяне, но столбовые или личные — Бог ведает;
лицом он на них не походил: по крайней мере, родственница, бывшая при его рождении, низенькая, коротенькая
женщина, которых обыкновенно называют пигалицами, взявши в руки ребенка, вскрикнула: «Совсем вышел не такой, как я думала!
Смотрю: в прохладной тени его свода, на каменной скамье сидит
женщина, в соломенной шляпке, окутанная черной шалью, опустив голову на грудь; шляпка закрывала ее
лицо.
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем.
Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в
лицо, были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.
Вот наконец мы пришли; смотрим: вокруг хаты, которой двери и ставни заперты изнутри, стоит толпа. Офицеры и казаки толкуют горячо между собою:
женщины воют, приговаривая и причитывая. Среди их бросилось мне в глаза значительное
лицо старухи, выражавшее безумное отчаяние. Она сидела на толстом бревне, облокотясь на свои колени и поддерживая голову руками: то была мать убийцы. Ее губы по временам шевелились: молитву они шептали или проклятие?