Неточные совпадения
Однажды вечером, кончив дневной сбор винограда, партия молдаван, с которой я работал, ушла на берег моря, а я и старуха Изергиль остались под густой тенью виноградных лоз и, лежа на земле, молчали, глядя, как тают
в голубой мгле ночи силуэты
тех людей, что пошли к морю.
«Но через двадцать лет она сама пришла, измученная, иссохшая, а с нею был юноша, красивый и сильный, как сама она двадцать лет назад. И, когда ее спросили, где была она, она рассказала, что орел унес ее
в горы и жил с нею там, как с женой. Вот его сын, а отца нет уже; когда он стал слабеть,
то поднялся,
в последний раз, высоко
в небо и, сложив крылья, тяжело упал оттуда на острые уступы горы, насмерть разбился о них…
Но они, уклоняясь от его ударов, не нанесли ему ни одного, и когда он, утомленный, с тоскливым криком упал на землю,
то отошли
в сторону и наблюдали за ним.
Иная ждет, ждет своего карпатского молодца, думает, что он уже
в тюрьме или убит где-нибудь
в драке, — и вдруг он один, а
то с двумя-тремя товарищами, как с неба, упадет к ней.
Хворала я долго
в монастыре одном. Женский монастырь. Ухаживала за мной одна девушка, полька… и к ней из монастыря другого — около Арцер-Паланки, помню, — ходил брат, тоже монашек… Такой… как червяк, всё извивался предо мной… И когда я выздоровела,
то ушла с ним…
в Польшу его.
Вот пан взял
в руки
тот мешок и опрокинул его над моей головой.
И
те, которые не находят их для себя, —
те просто лентяи или трусы, или не понимают жизни, потому что, кабы люди понимали жизнь, каждый захотел бы оставить после себя свою тень
в ней.
Но когда я приехала,
то узнала, что уж побили их ваши… и что он
в плену, недалеко
в деревне.
Ветер выл и ревел, и толкал меня
то в спину,
то в грудь.
Не помню, что он сказал, но так выходило, что теперь он
в благодарность за
то, что я увела его, будет любить меня…
То там,
то тут они на миг являлись и гасли, точно несколько людей, рассыпавшихся по степи далеко друг от друга, искали
в ней что-то, зажигая спички, которые ветер тотчас же гасил.
Старуха задумалась о
том, куда девались из жизни сильные и красивые люди, и, думая, осматривала темную степь, как бы ища
в ней ответа.
Нужно было уйти из этого леса, и для
того были две дороги: одна — назад, — там были сильные и злые враги, другая — вперед, — там стояли великаны-деревья, плотно обняв друг друга могучими ветвями, опустив узловатые корни глубоко
в цепкий ил болота.
Это были все-таки сильные люди, и могли бы они пойти биться насмерть с
теми, что однажды победили их, но они не могли умереть
в боях, потому что у них были заветы, и коли б умерли они,
то пропали б с ними из жизни и заветы.
« — Не своротить камня с пути думою. Кто ничего не делает, с
тем ничего не станется. Что мы тратим силы на думу да тоску? Вставайте, пойдем
в лес и пройдем его сквозь, ведь имеет же он конец — всё на свете имеет конец! Идемте! Ну! Гей!..
Старуха помолчала и посмотрела
в степь, где всё густела
тьма. Искорки горящего сердца Данко вспыхивали где-то далеко и казались голубыми воздушными цветами, расцветая только на миг.
И стало тогда
в лесу так темно, точно
в нем собрались сразу все ночи, сколько их было на свете с
той поры, как он родился.
И деревья, освещенные холодным огнем молний, казались живыми, простирающими вокруг людей, уходивших из плена
тьмы, корявые, длинные руки, сплетая их
в густую сеть, пытаясь остановить людей.
«А лес всё гудел и гудел, вторя их крикам, и молнии разрывали
тьму в клочья.
И вот его сердце вспыхнуло огнем желания спасти их, вывести на легкий путь, и тогда
в его очах засверкали лучи
того могучего огня…
«Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещенный этим факелом великой любви к людям, а
тьма разлетелась от света его и там, глубоко
в лесу, дрожащая, пала
в гнилой зев болота. Люди же, изумленные, стали как камни.
«И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все
те люди сразу окунулись
в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождем. Гроза была — там, сзади них, над лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава
в брильянтах дождя и золотом сверкала река… Был вечер, и от лучей заката река казалась красной, как
та кровь, что била горячей струей из разорванной груди Данко.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же,
в тот же миг она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала же, наконец, эта минута…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И
то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра
то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но
та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.