Неточные совпадения
— «Хорошо, сын мой! Так и надо: всё надо делать с верой в благостный исход и в бога, который помогает, молитвами мадонны, добрым делам. Я прошу тебя, сын, если это случится, если сойдутся
люди — приди ко мне на могилу и
скажи: отец — сделано! Чтобы я знал!»
— «Отец — сделано! —
сказал я. —
Люди — победили, Сделано, отец!»
— Да, да, — вдруг
сказал старик, покачивая головой, — меленькое счастье — честнее, а большое — лучше… Бедные
люди — красивее, а богатые — сильнее… И так всё… всё так!
— «Мы уйдем в поле! —
сказала Ида. — Почему это плохо? Матерь божия везде одинаково добра к
людям».
— Обрати внимание на эту пару
людей, —
сказал мне мой товарищ, — особенно на него: он пережил одну из тех драм, которые всё чаще разыгрываются в среде рабочих северной Италии.
— Так, женщина! —
сказал Тимур. — И часто — я знаю — они любят сильнее, борются упорнее, чем
люди!
—
Люди, — продолжала она, как дитя, ибо каждая Мать — сто раз дитя в душе своей, —
люди — это всегда дети своих матерей, —
сказала она, — ведь у каждого есть Мать, каждый чей-то сын, даже и тебя, старик, ты знаешь это, — родила женщина, ты можешь отказаться от бога, но от этого не откажешься и ты, старик!
Это я, Тимур,
сказал Баязету, победив его: «О Баязет, как видно — пред богом ничто государства и
люди, смотри — он отдает их во власть таких
людей, каковы мы: ты — кривой, я — хром!» Так
сказал я ему, когда его привели ко мне в цепях и он не мог стоять под тяжестью их, так
сказал я, глядя на него в несчастии, и почувствовал жизнь горькою, как полынь, трава развалин!
Все молчали, никто ни о чем не спрашивал ее, хотя, быть может, многим хотелось поздравить ее — она освободилась от рабства, —
сказать ей утешительное слово — она потеряла сына, но — все молчали. Иногда
люди понимают, что не обо всем можно говорить до конца.
— Теперь, когда он честно погиб, сражаясь за родину, я могу
сказать, что он возбуждал у меня страх: легкомысленный, он слишком любил веселую, жизнь, и было боязно, что ради этого он изменит городу, как это сделал сын Марианны, враг бога и
людей, предводитель наших врагов, будь он проклят, и будь проклято чрево, носившее его!..
— «Бог видит всё! —
сказал он. — Ему известно, что вот
люди, созданные для земли, погибают в море и что один из них, не надеясь на спасение, должен передать сыну то, что он знает. Работа нужна земле и
людям — бог понимает это…»
— Я думаю, что не сумел рассказать про отца так, как чувствую, и то, что пятьдесят один год держу в сердце, — это требует особенных слов, даже, может быть, песни, но — мы
люди простые, как рыбы, и не умеем говорить так красиво, как хотелось бы! Чувствуешь и знаешь всегда больше, чем можешь
сказать.
Чиротта — порядочный
человек, хороший семьянин, — дело принимало очень мрачный оборот —
люди были смущены и задумались, а Луиджи пошел домой и
сказал Кончетте...
«У меня три брата, и все четверо мы поклялись друг другу, что зарежем тебя, как барана, если ты сойдешь когда-нибудь с острова на землю в Сорренто, Кастелла-маре, Toppe или где бы то ни было. Как только узнаем, то и зарежем, помни! Это такая же правда, как то, что
люди твоей коммуны — хорошие, честные
люди. Помощь твоя не нужна синьоре моей, даже и свинья моя отказалась бы от твоего хлеба. Живи, не сходя с острова, пока я не
скажу тебе — можно!»
Судья мог
сказать эдак: он у нас очень добрый, очень умный
человек и сочиняет хорошие стихи, но — я не верю, чтобы Чиротта ходил к нему и показывал это письмо. Нет, Чиротта порядочный парень все-таки, он не сделал бы еще одну бестактность, ведь его за это осмеяли бы.
— Однажды я стоял на небольшом холме, у рощи олив, охраняя деревья, потому что крестьяне портили их, а под холмом работали двое — старик и юноша, рыли какую-то канаву. Жарко, солнце печет, как огнем, хочется быть рыбой, скучно, и, помню, я смотрел на этих
людей очень сердито. В полдень они, бросив работу, достали хлеб, сыр, кувшин вина, — чёрт бы вас побрал, думаю я. Вдруг старик, ни разу не взглянувший на меня до этой поры, что-то
сказал юноше, тот отрицательно тряхнул головою, а старик крикнул...
— «Не кусайся, чёрт тебя побери!» — подумал я и, выпив глотка три, поблагодарил, а они, там, внизу, начали есть; потом скоро я сменился — на мое место встал Уго, салертинец, [Салертинец — житель города Салерно или провинции того же названия.] и я
сказал ему тихонько, что эти двое крестьян — добрые
люди.
— Что поделаешь!
Люди медленно умнеют. Далее: я позвал на помощь, меня отвели в дом, где уже лежал один, раненный камнем в лицо, и, когда я спросил его — как это случилось с ним, он
сказал, невесело посмеиваясь...
— Обо всем можно
сказать красиво, но лучше всего — слово о хорошем
человеке, песня о хороших
людях!
— Нет ни мудрых волшебников, ни добрых фей, есть только
люди, одни — злые, другие — глупые, а всё, что говорят о добре, — это сказка! Но я хочу, чтобы сказка была действительностью. Помнишь, ты
сказала: «В богатом доме всё должно быть красиво или умно»? В богатом городе тоже должно быть всё красиво. Я покупаю землю за городом и буду строить там дом для себя и уродов, подобных мне, я выведу их из этого города, где им слишком тяжело жить, а таким, как ты, неприятно смотреть на них…
— Это сделала ты! — закричал горбун, бросаясь на сестру и схватив ее за горло длинными, сильными руками, но откуда-то явились чужие
люди, оторвали его от нее, и сестра
сказала им...
За бортом, разрывая спокойную гладь моря, кувыркались дельфины, —
человек с бакенбардами внимательно посмотрел на них и
сказал...
Рыжий, захлебываясь словами, всё время говорил о чем-то на ухо
человеку с бакенбардами, точно отвечал учителю, хорошо зная урок и гордясь этим. Его слушателю было щекотно и любопытно, он легонько качал головою из стороны в сторону, и на его плоском лице рот зиял, точно щель на рассохшейся доске. Иногда ему хотелось
сказать что-то, он начинал странным, мохнатым голосом...
— Гадость! —
сказал старик. — Он
человек грязного воображения, и только. Я знаю русских по университету — это добрые ребята…
Когда глаза чистого
человека устало останавливаются на нем, он, чуть приподнявшись, дотронулся рукою до шляпы и
сказал, сквозь густые усы...
— Это — клевета, —
сказала она
людям, — вы забыли, как моя дочь страдала за охрану своей чести!
А в конце концов, дорогие синьоры, надо
сказать, что
человек должен расти, плодиться там, где его посеял господь, где его любит земля и женщина…
— Эти
люди посажены в тюрьму, —
сказала она ломаным языком.
Всю ночь он просидел с портретом детей в руках, — при луне он казался черным и возбуждал еще более мрачные мысли. Утром решил спросить священника, — черный
человек в сутане кратко и строго
сказал...
И тогда впервые на лице веселой женщины
люди увидали тень грусти, а вечером она
сказала подругам...
— Такие
люди есть, —
сказал колченогий, вздохнув и качая головой.
— Такие
люди есть, — повторил колченогий тихонько, и все трое сочувственно взглянули на него; один бритый молча протянул ему бутылку вина, старик взял ее, посмотрел на свет и
сказал, перед тем как выпить...
— Мне, молодому тогда, и товарищам моим было особенно обидно слышать эти слова: они убивали наши надежды, наше желание лучшей жизни. Вот однажды я и Лукино, друг мой, встретив его вечером в поле, когда он, не спеша, ехал куда-то верхом,
сказали ему вежливо, но внушительно: «Мы просим вас быть добрее к
людям».
— Эта встреча плохо отозвалась на судьбе Лукино, — его отец и дядя были должниками Грассо. Бедняга Лукино похудел, сжал зубы, и глаза у него не те, что нравились девушкам. «Эх, —
сказал он мне однажды, — плохо сделали мы с тобой. Слова ничего не стоят, когда говоришь их волку!» Я подумал: «Лукино может убить». Было жалко парня и его добрую семью. А я — одинокий, бедный
человек. Тогда только что померла моя мать.
— Утром, когда я еще спал, пришли карабинеры и отвели меня к маршалу, [Маршал — здесь фельдфебель карабинеров.] куму Грассо. «Ты честный
человек, Чиро, —
сказал он, — ты ведь не станешь отрицать, что в эту ночь хотел убить Грассо». Я говорил, что это еще неправда, но у них свой взгляд на такие дела. Два месяца я сидел в тюрьме до суда, а потом меня приговорили на год и восемь. «Хорошо, —
сказал я судьям, — но я не считаю дело конченным!»
Грассо был там, он сразу увидал меня, вскочил на ноги и стал кричать на всю церковь: «Этот
человек явился убить меня, граждане, его прислал дьявол по душу мою!» Меня окружили раньше, чем я дотронулся до него, раньше, чем успел
сказать ему что надо.