Неточные совпадения
— А когда наконец рушился пласт породы, и
в отверстии засверкал красный огонь факела, и чье-то черное, облитое слезами радости лицо, и еще факелы и лица, и загремели крики победы, крики радости, — о, это лучший день моей жизни, и, вспоминая его, я чувствую — нет, я не даром
жил!
А город —
живет и охвачен томительным желанием видеть себя красиво и гордо поднятым к солнцу. Он стонет
в бреду многогранных желаний счастья, его волнует страстная воля к жизни, и
в темное молчание полей, окруживших его, текут тихие ручьи приглушенных звуков, а черная чаша неба всё полнее и полней наливается мутным, тоскующим светом.
— Или — думал: «
Поживем немного, я буду тебя любить, сколько ты захочешь, а потом ты дашь мне денег на лодку, снасти и на кусок земли, я ворочусь тогда
в свой добрый край и всегда, всю жизнь буду хорошо помнить о тебе…»
— Когда умер отец — мне было тринадцать лет, — вы видите, какой я и теперь маленький? Но я был ловок и неутомим
в работе — это всё, что оставил мне отец
в наследство, а землю нашу и дом продали за долги. Так я и
жил, с одним глазом и двумя руками, работая везде, где давали работу… Было трудно, но молодость не боится труда — так?
—
В девятнадцать лет встретилась девушка, которую мне суждено было любить, — такая же бедная, как сам я, она была крупная и сильнее меня,
жила с матерью, больной старухой, и, как я, — работала где могла. Не очень красивая, но — добрая и умница. И хороший голос — о! Пела она, как артистка, а это уже — богатство! И я тоже не худо пел.
— «Ты бы, Уго, вычистил старый овечий хлев и постлал туда соломы. Хотя там сухо и овцы больше года не были там, всё же нужно хорошо убрать хлев, если ты с Идой хочешь
жить в нем!»
Эти люди — и веселы и скромны, они
жили трудно и не жаловались, они будут
жить еще труднее и не застонут — вы поможете им
в трудный час.
— Она была не очень красива — тонкая, с умным личиком, большими глазами, взгляд которых мог быть кроток и гневен, ласков и суров; она работала на фабрике шёлка,
жила со старухой матерью, безногим отцом и младшей сестрой, которая училась
в ремесленной школе. Иногда она бывала веселой, не шумно, но обаятельно; любила музеи и старые церкви, восхищалась картинами, красотою вещей и, глядя на них, говорила...
— «Как странно думать, что эти прекрасные вещи когда-то были заперты
в домах частных людей и кто-то один имел право пользоваться ими! Красивое должны видеть все, только тогда оно
живет!»
С того дня, как умер сын его Джигангир и народ Самарканда встретил победителя злых джеттов [Джетты — жители Моголистана, включавшего
в себя Восточный Туркестан, Семиречье и Джунгарию.] одетый
в черное и голубое, посыпав головы свои пылью и пеплом, с того дня и до часа встречи со Смертью
в Отраре, [Тимур умер во время похода к границам Китая, когда его армия прибыла
в Отрар.] где она поборола его, — тридцать лет Тимур ни разу не улыбнулся — так
жил он, сомкнув губы, ни пред кем не склоняя головы, и сердце его было закрыто для сострадания тридцать лет!
У стены, заросшей виноградом, на камнях, как на жертвеннике, стоял ящик, а из него поднималась эта голова, и, четко выступая на фоне зелени, притягивало к себе взгляд прохожего желтое, покрытое морщинами, скуластое лицо, таращились, вылезая из орбит и надолго вклеиваясь
в память всякого, кто их видел, тупые глаза, вздрагивал широкий, приплюснутый нос, двигались непомерно развитые скулы и челюсти, шевелились дряблые губы, открывая два ряда хищных зубов, и, как бы
живя своей отдельной жизнью, торчали большие, чуткие, звериные уши — эту страшную маску прикрывала шапка черных волос, завитых
в мелкие кольца, точно волосы негра.
— Тут всё дело
в том, что он, мой отец,
в час смерти, зная, что ему не избежать ее, не испугался, не забыл обо мне, своем сыне, и нашел силу и время передать мне всё, что он считал важным. Шестьдесят семь лет
прожил я и могу сказать, что всё, что он внушил мне, — верно!
«Иди ко мне и будем
жить снова хорошо. Не бери ни чентезима [Чентезимо — мелкая монета.] у этого человека, а если уже взяла — брось взятое
в глаза ему! Я пред тобою тоже не виноват, разве я мог подумать, что человек лжет
в таком деле, как любовь!»
«У меня три брата, и все четверо мы поклялись друг другу, что зарежем тебя, как барана, если ты сойдешь когда-нибудь с острова на землю
в Сорренто, Кастелла-маре, Toppe или где бы то ни было. Как только узнаем, то и зарежем, помни! Это такая же правда, как то, что люди твоей коммуны — хорошие, честные люди. Помощь твоя не нужна синьоре моей, даже и свинья моя отказалась бы от твоего хлеба.
Живи, не сходя с острова, пока я не скажу тебе — можно!»
— Я родился голым и глупым, как ты и все люди;
в юности я мечтал о богатой жене,
в солдатах — учился, чтобы сдать экзамен на офицерский чин, мне было двадцать три года, когда я почувствовал, что не всё на свете хорошо и
жить дураком — стыдно!
Она была немного выше его — на полголовы, — но заслоняла собою всё — и мать и отца.
В ту пору ей было пятнадцать лет. Он был похож на краба, а она — тонкая, стройная и сильная — казалась ему феей, под властью которой
жил весь дом и он, маленький горбун.
Он отмалчивался, опуская свои большие глаза
в землю. Сестра оделась
в черное, свела брови
в одну линию и, встречая брата, стискивала зубы так, что скулы ее выдвигались острыми углами, а он старался не попадаться на глаза ей и всё составлял какие-то чертежи, одинокий, молчаливый. Так он
жил вплоть до совершеннолетия, а с этого дня между ними началась открытая борьба, которой они отдали всю жизнь — борьба, связавшая их крепкими звеньями взаимных оскорблений и обид.
— Нет ни мудрых волшебников, ни добрых фей, есть только люди, одни — злые, другие — глупые, а всё, что говорят о добре, — это сказка! Но я хочу, чтобы сказка была действительностью. Помнишь, ты сказала: «
В богатом доме всё должно быть красиво или умно»?
В богатом городе тоже должно быть всё красиво. Я покупаю землю за городом и буду строить там дом для себя и уродов, подобных мне, я выведу их из этого города, где им слишком тяжело
жить, а таким, как ты, неприятно смотреть на них…
За пределами черты оседлости разрешалось
проживать евреям, имеющим высшее образование, специалистам
в области медицины, ремесленникам высокой квалификации и купцам 1 и 2-й гильдий.] воспрещающий евреям посещать Москву, — это, очевидно, пережиток деспотизма, знаете — Иван Грозный!
— Да, моих! Это — дерзость? Пусть будет дерзость! Но — почему Джордано Бруно, Вико и Мадзини не предки мои — разве я
живу не
в их мире, разве я не пользуюсь тем, что посеяли вокруг меня их великие умы?
Эту историю, простую и страшную, точно она взята со страниц Библии, надобно начать издали, за пять лет до наших дней и до ее конца: пять лет тому назад
в горах,
в маленькой деревне Сарачена
жила красавица Эмилия Бракко, муж ее уехал
в Америку, и она находилась
в доме свекра. Здоровая, ловкая работница, она обладала прекрасным голосом и веселым характером — любила смеяться, шутить и, немножко кокетничая своей красотой, сильно возбуждала горячие желания деревенских парней и лесников с гор.
— Слушай, я знаю, ты изменяла мне. Ради любви, которая
жила с нами и
в нас до и после измены твоей, скажи — с кем?
— Ах, да, да, да, — прошептала женщина
в отчаянии, — мы
жили, я и он, как муж с женою, раз тридцать, сорок…
— Я беру женщину, чтоб иметь от ее и моей любви ребенка,
в котором должны
жить мы оба, она и я! Когда любишь — нет отца, нет матери, есть только любовь, — да
живет она вечно! А те, кто грязнит ее, женщины и мужчины, да будут прокляты проклятием бесплодия, болезней страшных и мучительной смерти…
Когда же она узнала, что Гварначья
жив и его отнесли на стуле
в аптеку, чтобы перевязать страшные раны, ее охватил трепет, и, вращая безумными, полными страха глазами, она сказала...
Точно птицы
в воздухе, плавают
в этой светлой ласковой воде усатые креветки, ползают по камню раки-отшельники, таская за собой свой узорный дом-раковину; тихо двигаются алые, точно кровь, звезды, безмолвно качаются колокола лиловых медуз, иногда из-под камня высунется злая голова мурены с острыми зубами, изовьется пестрое змеиное тело, всё
в красивых пятнах, — она точно ведьма
в сказке, но еще страшней и безобразнее ее; вдруг распластается
в воде, точно грязная тряпка, серый осьминог и стремительно бросится куда-то хищной птицей; а вот, не торопясь, двигается лангуст, шевеля длиннейшими, как бамбуковые удилища, усами, и еще множество разных чудес
живет в прозрачной воде, под небом, таким же ясным, но более пустынным, чем море.
Нет, он не понимал: политику делают
в Риме министры и богатые люди для того, чтобы увеличить налоги на бедных людей. А его дети — рабочие, они
живут в Америке и были славными парнями — зачем им делать политику?
— Земля — богата, люди — бедны, солнце — доброе, человек — зол. Всю жизнь я думал об этом, и хотя не говорил им, а они поняли думы отца. Шесть долларов
в неделю — это сорок лир, ого! Но они нашли, что этого мало, и двадцать пять тысяч таких же, как они, согласились с ними — этого мало для человека, который хочет хорошо
жить…
Вообще —
в квартале нашем много родилось и
жило замечательных людей, —
в старину они рождались чаще, чем теперь, и были заметней, а ныне, когда все ходят
в пиджаках и занимаются политикой, трудно стало человеку подняться выше других, да и душа туго растет, когда ее пеленают газетной бумагой.
Она была слишком веселой и сердечной женщиной для того, чтоб спокойно
жить с мужем; муж ее долго не понимал этого — кричал, божился, размахивал руками, показывал людям нож и однажды пустил его
в дело, проколов кому-то бок, но полиция не любит таких шуток, и Стефано, посидев немного
в тюрьме, уехал
в Аргентину; перемена воздуха очень помогает сердитым людям.
Так и
жила она, радуясь сама, на радость многим, приятная для всех, даже ее подруги примирились с нею, поняв, что характер человека —
в его костях и крови, вспомнив, что даже святые не всегда умели побеждать себя. Наконец, мужчина — не бог, а только богу нельзя изменить…
Да, а около матери всё чаще является дочь, скромная, как монахиня или как нож
в ножнах. Мужчины смотрят, сравнивают, и, может быть, некоторым становится понятно, что иногда чувствует женщина и как обидно ей
жить.
Как мать — она гордилась красотой дочери, как женщина — Нунча не могла не завидовать юности; Нина встала между нею и солнцем, — матери обидно было
жить в тени.
Пепе не любит немцев, он
живет идеями и настроениями улицы, площади и темных лавочек, где свои люди пьют вино, играют
в карты и, читая газеты, говорят о политике.