Неточные совпадения
Бубнов. Кто его знает? Барин, это верно… Он
и теперь — нет-нет, да вдруг
и покажет барина из себя. Не отвык, видно,
еще.
Бубнов. Валяй… чего же? У него деньги есть,
и кавалер он
еще крепкий…
Татарин. Сдавай
еще раз! Кувшин ходил за вода, разбивал себя…
и я тоже!
Лука. Ничего не будет! Лежи знай! Ничего! Отдохнешь там!.. Потерпи
еще! Все, милая, терпят… всяк по-своему жизнь терпит… (Встает
и уходит в кухню быстрыми шагами.)
Анна.
Еще бы… От него, чай,
и зачахла…
Пепел. Поверят, потому — правда!
И тебя
еще запутаю… ха! Погублю всех вас, черти, — увидишь!
Василиса. Погоди! Не горячись! Можно всё сделать тихо, по-хорошему… Хочешь — женись на ней?
И я тебе
еще денег дам… целковых… триста! Больше соберу — больше дам…
Лука. Парень! Слушай-ка, что я тебе скажу: бабу эту — прочь надо! Ты ее — ни-ни! — до себя не допускай… Мужа — она
и сама со света сживет, да
еще половчее тебя, да! Ты ее, дьяволицу, не слушай… Гляди — какой я? Лысый… А отчего? От этих вот самых разных баб… Я их, баб-то, может, больше знал, чем волос на голове было… А эта Василиса — она… хуже черемиса!
Лука. Действительно — так, — беглые… с поселенья ушли… Хорошие мужики!.. Не пожалей я их — они бы, может, убили меня… али
еще что… А потом — суд, да тюрьма, да Сибирь… что толку? Тюрьма — добру не научит,
и Сибирь не научит… а человек — научит… да! Человек — может добру научить… очень просто!
Еще несколько — пожду… а потом — брошу всю эту жизнь
и — уйду в праведную землю…» Одна у него радость была — земля эта…
Лука. Человек — не верит… Должна, говорит, быть… ищи лучше! А то, говорит, книги
и планы твои — ни к чему, если праведной земли нет… Ученый — в обиду. Мои, говорит, планы самые верные, а праведной земли вовсе нигде нет. Ну, тут
и человек рассердился — как так? Жил-жил, терпел-терпел
и всё верил — есть! а по планам выходит — нету! Грабеж!..
И говорит он ученому: «Ах ты… сволочь эдакой! Подлец ты, а не ученый…» Да в ухо ему — раз! Да
еще!.. (Помолчав.) А после того пошел домой
и — удавился!..
Так вот — связалась с ним жена…
и так они крепко друг за друга взялись, что — того
и гляди — либо отравят меня, либо
еще как со света сживут.
Сатин. Почему же иногда шулеру не говорить хорошо, если порядочные люди… говорят, как шулера? Да… я много позабыл, но —
еще кое-что знаю! Старик? Он — умница!.. Он… подействовал на меня, как кислота на старую
и грязную монету… Выпьем за его здоровье! Наливай…
— Нет, видел: она подняла твой стакан. Если б был тут сторож, то он сделал бы то же самое,
и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу…
По убеждению его выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления
и еще несколько времени после него, судя по индивидууму; затем проходят, так же как проходит всякая болезнь.
Около чайного стола Обломов увидал живущую у них престарелую тетку, восьмидесяти лет, беспрерывно ворчавшую на свою девчонку, которая, тряся от старости головой, прислуживала ей, стоя за ее стулом. Там и три пожилые девушки, дальние родственницы отца его, и немного помешанный деверь его матери, и помещик семи душ, Чекменев, гостивший у них,
и еще какие-то старушки и старички.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, //
И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего, что знал
еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада //
И труд,
и мука,
и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий
и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.