Неточные совпадения
Поля. Я…
не могу вам это рассказать…
так просто, как он говорит… Но только — дурным людям… злым
и жадным — плохо будет от него!
Не любит он их…
Поля. Он знает!.. (Татьяна молчит,
не глядя на Полю. Поля, улыбаясь, берет книгу с ее колен.) Хорошо это написано! Она очень уж привлекательная…
такая прямая, простая, душевная! Вот как видишь женщину-то, в милом образе описанную,
так и сама себе лучше кажешься…
Татьяна. Какая наивная… смешная ты, Поля! А меня — раздражает вся эта история!
Не было
такой девушки!
И усадьбы,
и реки,
и луны — ничего
такого не было! Всё это выдумано.
И всегда в книгах описывают жизнь
не такой, какая она на самом деле… у нас, у тебя, например…
Татьяна(как бы сама с собою). Дурное
и тяжелое они изображают
не так, как я его вижу… а как-то особенно… более крупно… в трагическом тоне. А хорошее — они выдумывают. Никто
не объясняется в любви
так, как об этом пишут!
И жизнь совсем
не трагична… она течет тихо, однообразно… как большая мутная река. А когда смотришь, как течет река, то глаза устают, делается скучно… голова тупеет,
и даже
не хочется подумать — зачем река течет?
Петр.
Не стоит замечать
таких… пошлостей… Нужно ставить себя выше… А она хоть
и распутная, но
не красится…
Бессеменов. А коли ничего,
так незачем
и вздыхать. Неужто отцовы слова
так тяжело слушать?
Не для, себя ради, а для вас же, молодых, говорим. Мы свое прожили, вам — жить. А когда глядишь на вас, то
не понимаешь — как, собственно, вы жить думаете? К чему у вас намерения? Наш порядок вам
не нравится, это мы видим, чувствуем… а какой свой порядок вы придумали? Вот он, вопрос. Н-да…
Перчихин. Знаю. Но ежели люблю?
И ничего кроме делать
не умею. Я
так полагаю, что всякое дело любовью освящается…
Перчихин. Я —
не в счет. Я даже
так полагаю:
не было бы стариков —
не было бы
и глупости… Старый человек думает, как сырое дерево горит, — больше чаду, чем огня…
Перчихин(воодушевленно болтает). Старики, главное дело, упрямые! Он, старик,
и видит, что ошибся,
и чувствует, что ничего
не понимает, но сознаться в том —
не может. Гордость! Жил, дескать, жил, одних штанов, может, сорок штук износил
и вдруг — понимать перестал! Как
так? Обидно! Ну, он свое
и долбит — я стар, я прав. А куда уж? Ум стал тяжелый у него… А у молодых — ум быстрый, легкий…
Цветаева. Ходили бы хоть на репетиции. Солдатики ужасно интересные! Один, Ширков,
такой уморительный! Наивный, славный, улыбается
так ласково, конфузливо…
и ничего
не понимает…
Шишкин. Погодите,
не мешайте ему! Это интересно. Я, господа, люблю Тетерева слушать! Все-таки он — нет-нет да
и загонит в мозг какую-нибудь занозу… А ведь у нас у всех, правду говоря, мыслишки-то всё ходовые, стертые, как старые пятаки…
Нил(входит с миской в руках
и куском хлеба. Говоря, он внимательно следит, как бы
не разлить содержимое миски. За ним идет Татьяна). Все это философия! Плохая у тебя, Таня, привычка делать из пустяков философию. Дождь идет — философия, палец болит — другая философия, угаром пахнет — третья.
И когда я слышу
такие философии из пустяков,
так мне невольно думается, что
не всякому человеку грамота полезна…
Я говорю это тебе
не со зла, а по душе… как ты есть мой сын, кровь моя,
и всё
такое.
Бессеменов. Боюсь я! Время
такое… страшное время! Всё ломается, трещит… волнуется жизнь!.. За тебя боюсь… Вдруг что-нибудь… кто нас поддержит в старости? Ты — опора нам… Вон Нил-то… вишь какой?
И этот… птица эта, Тетерев… тоже! Ты сторонись их! Они…
не любят нас! Гляди!
Бессеменов.
И сколько ты, ради их, врешь предо мной! Взгляни-ко мне в глаза-то…
Не можешь… эх ты! (Акулина Ивановна стоит пред мужем, понуря голову, молча. Он тоже молчит, задумчиво поглаживая бороду. Потом, вздохнув, говорит.) Нет, зря все-таки разгородились мы от них образованием-то…
Нил. За хлеб-соль вашу я платил трудом
и впредь платить буду, а воле вашей подчиняться
не могу. Вы вон хотели женить меня на дуре Седовой, потому только, что за нею десять тысяч приданого. На что мне ее нужно? А Полю я люблю… Давно люблю
и ни от кого это
не скрывал. Всегда я жил открыто
и всегда буду
так жить. Укорять меня
не в чем, обижаться на меня
не за что.
Тетерев. Оставь меня! Ты думаешь, я могу упасть? Я уже упал, чудак ты! Давно-о! Я, впрочем, думал было подняться, но прошел мимо ты
и,
не заметив,
не нарочно, вновь толкнул меня! Ничего, иди себе! Иди, я
не жалуюсь… Ты — здоров
и достоин идти, куда хочешь,
так, как хочешь… Я, падший, сопровождаю тебя взглядом одобрения — иди!
Я
не знаю, отчего я
так устала
и так тоскливо мне… но, понимаете, до ужаса тоскливо!
Поля(просто). С тобой — чего же бояться? Да я
и так — одна
не робкая… я только смирная…
Нил.
И ты упрямая… сильная,
не согнешься… Ну, вот… рад я… Ведь знал, что всё
так будет, а рад… страшно!
Акулина Ивановна (моет чайную посуду
и говорит). Говядина-то сегодня
не жирна,
так ты сделай вот что: от вчерашнего жаркого сало должно остаться, — ты его запусти во щи… они
и покажут себя жирными… Слышишь?
Петр. А рада —
так больше делай да меньше разговаривай… (Степанида фыркает
и уходит.) Мама! Я вас
не однажды просил поменьше разговаривать с ней… Ведь это же нехорошо, — поймите вы, наконец! — вступать в интимные беседы с кухаркой…
и выспрашивать у нее… разные разности! Нехорошо!
Акулина Ивановна. А заговоришь когда, — одни огорчения от тебя… То —
не так, это —
не эдак… мать родную, как девчонку, учить начнешь, да укорять, да насмехаться… (Петр, махнув рукой, быстро уходит в сени. Акулина Ивановна вслед ему.) Ишь, вот сколько наговорил!.. (Отирает глаза концом передника
и всхлипывает.)
Перчихин. Тесть? Вона!
Не захочет этот тесть никому на шею сесть… их ты! На камаринского меня даже подбивает с радости… Да я теперь — совсем свободный мальчик! Теперь я —
так заживу-у! Никто меня
и не увидит… Прямо в лес —
и пропал Перчихин! Ну, Поля! Я, бывало, думал, дочь… как жить будет?
и было мне пред ней даже совестно… родить — родил, а больше ничего
и не могу!.. А теперь… теперь я… куда хочу уйду! Жар-птицу ловить уйду, за самые за тридесять земель!
Перчихин. Правое слово! Потому видимо было, что Татьяна
не прочь…
и глядела она на него
так… эдак, знаешь… ну, как следует,
и вообще…
и всё прочее… а? Друг…
Ты хоть
и дурак, но должен понимать, что про девицу говорить
такие подлые слова
не позволено.
Бессеменов.
Не считал разов
и не хочу считать. Но вижу одно — коли ты
так являешься, значит, уважения к хозяину дома у тебя нет. Опять говорю: кто ты? Нищий, шантрапа, рвань коричневая… слыхал? Это — три!
И — пошел вон!
Акулина Ивановна. Может, он жениться
и не думает на ней… а просто
так…
Бессеменов. Кабы знать, что
так… то
и говорить нам
не о чем
и беспокоиться
не надо. Всё равно, чем в публичные дома таскаться, — тут прямо под боком…
и даже лучше… (Из комнаты Татьяны раздается хриплый стон.)
Елена. Ну да! Я его
не боюсь, а именно — не-на-ви-жу! Я люблю жить весело, разнообразно, люблю видеть много людей…
и я умею делать
так, чтобы
и мне
и тем, кто около меня, жилось легко, радостно…
Тетерев. Барыня! Я рассуждаю
так: страдания — от желаний. В человеке есть желания, заслуживающие уважения,
и есть желания,
не заслуживающие такового. Помогите ему удовлетворить те желания тела, кои необходимы для того, чтоб он был здоров
и силен,
и те, которые, облагородив его, возвысят над скотом…
Елена(
не слушая его). Может быть… может быть
и так… Но что там делается? Что она — уснула?
Так тихо… что-то шепчут… Старики тоже… ушли, забились в свой угол… Как это странно всё! Вдруг — стоны, шум, крики, суета…
и вдруг — тишина, неподвижность…
Акулина Ивановна. Я понимаю… ведь
и мне обидно! Все-таки я — мать… Хлопочешь, хлопочешь целый день,
и спасибо никто
не скажет… я понимаю! Да что уж… хоть бы живы-здоровы были… а то вот на-ко!
Елена. Голубчик! Ведь я необразованный человек… я
не могу судить,
не понимаю. Я ведь — несерьезная… Они — мне нравятся все,
и Нил
и Шишкин… Веселые, всегда что-то делают… Я люблю веселых людей… сама
такая же… К чему вы это спросили?
Петр. А… меня раздражает всё это! Если они любят жить
так… если находят в этом удовольствие — пожалуйста! Я
не мешаю… я
не хочу никому мешать, но
не мешайте
и мне жить
так, как я хочу! Зачем они влагают в свои действия какой-то особый смысл… Зачем говорят мне, что я трус, эгоист…
Татьяна(тихо, укоризненно). Думаешь, я
не хотела бы смотреть на жизнь вот
так же весело
и бодро, как ты? О, я хочу… но —
не могу! Я родилась без веры в сердце… Я научилась рассуждать…
Татьяна. Мне ничто, никогда
не казалось достоверным… кроме того разве, что вот это — я, это — стена… Когда я говорю — да или — нет…. я это говорю
не по убеждению… а как-то
так… я просто отвечаю,
и — только. Право! Иногда скажешь — нет!
и тотчас же подумаешь про себя — разве? а может быть, — да?
Татьяна.
Не знаю…
не знаю. Заставь меня поверить. Ведь вот — других вы заставляете верить вам… (Тихо смеется.) А мне жалко людей, которые верят вам… ведь вы их обманываете! Ведь жизнь всегда была
такая, как теперь… мутная, тесная…
и всегда будет
такая!
Шишкин. Ну, знаете… неприлично это! Недостойно интеллигентного человека!
И вообще он — буржуй! Хотя бы
такая история. Его горничная ходила в воскресную школу. Чудесно! Он же сам прескучно доказывал мне пользу воскресных школ… о чем я его совсем
не умолял! Он даже хвастался, что я-де один из инициаторов устройства школы.
И вот недавно, в воскресенье, приходит он домой
и — ужас! Дверь отворяет
не горничная, а нянька! Где Саша? В школе. Ага!
И — запретил горничной посещать школу! Это как назвать, по-вашему?
Нил. Нет, я
не ошибся. Но пусть — это ребячество —
и все-таки хорошо!
Я знаю
и то, что я —
не богатырь, а просто — честный, здоровый человек,
и все-таки говорю: ничего!
Елена. Еще я знаю, что существует каузальная связь, априори
и апостериори, но кто они
такие, — забыла!
И если я от всех этих премудростей
не стану лысой,
так буду умной! А самое интересное
и премудрое во всей философии вот что: зачем вы, Терентий Хрисанфович, говорите мне о философии?
Татьяна. Надо ценить это… Он стар… он
не виноват в том, что родился раньше нас…
и думает
не так, как мы… (Раздражаясь.) Сколько жестокости в людях! Как все мы грубы, безжалостны… Нас учат любить друг друга… нам говорят: будьте добрыми… будьте кротки…
Перчихин.
Не люблю я тебя, Петр! Гордый ты человек… пустой ты!
И ничего ты
не знаешь… Что
такое канализация? Ага! А мне рассказывали, брат… (Петр тянет его за рукав.)
Не тронь, постой…
Бессеменов. Мысли у меня спутались… ничего
не понимаю! Неужто Нил…
так и уйдет?
Елена. Знаете, я еще, может быть, —
не обвенчаюсь с ним! Вы рады, да? О, это очень может быть! Вы —
не пугайтесь прежде время! Я буду
так, просто жить с ним… без венца… но вам —
не дам его!
Не дам! Вы — более его
не станете мучить, нет!
И он
не придет к вам — никогда! Никогда! никогда!
Тетерев.
И жаден будет в свое время
и так же, как ты, — самоуверен
и жесток. (Перчихин удивленно глядит в лицо Тетерева,
не понимая — утешает ли он старика или ругает его. На лице Бессеменова — тоже недоумение, но речь Тетерева интересна ему.)
И даже несчастен будет он вот
так же, как ты теперь… Жизнь идет, старик, кто
не поспевает за ней, тот остается одиноким…
Тетерев.
И так же вот несчастного
и жалкого сына твоего
не пощадят, скажут ему правду в лицо, как я тебе говорю. Чего ты ради жил? Что сделал доброго?
И сын твой, как ты теперь,
не ответит…
Бессеменов. Да… ты вот говоришь тут… ты всегда складно говоришь! А что в душе? Нет, я тебе
не верю!
И — все-таки — съезжай с квартиры! Будет… терпел я вас — довольно!
И ты тоже… многое тут внушил… вредное мне…