Неточные совпадения
Усталость, накопленная годами, лишала людей аппетита, и для
того, чтобы есть, много пили, раздражая желудок острыми ожогами водки. Вечером лениво гуляли по улицам, и
тот,
кто имел галоши, надевал их, если даже было сухо, а имея дождевой зонтик, носил его с собой, хотя бы светило солнце.
— От страха все мы и пропадаем! А
те,
кто командуют нами, пользуются нашим страхом и еще больше запугивают нас.
— Разве мы хотим быть только сытыми? Нет! — сам себе ответил он, твердо глядя в сторону троих. — Мы должны показать
тем,
кто сидит на наших шеях и закрывает нам глаза, что мы все видим, — мы не глупы, не звери, не только есть хотим, — мы хотим жить, как достойно людей! Мы должны показать врагам, что наша каторжная жизнь, которую они нам навязали, не мешает нам сравняться с ними в уме и даже встать выше их!..
— Не
тот врет,
кто порет, а
тот,
кто шьет! — отозвалась торговка.
— Не
те,
кого Вы ждали, а?
— А не известно ли вам, Находка, именно вам, —
кто те мерзавцы, которые разбрасывают на фабрике преступные воззвания, а?
— Да, умирайте-ка! — бормотал Рыбин. — Вы уж и теперь не люди, а — замазка, вами щели замазывать. Видел ты, Павел,
кто кричал, чтобы тебя в депутаты?
Те, которые говорят, что ты социалист, смутьян, — вот! — они! Дескать, прогонят его — туда ему и дорога.
Был тут Егор Иванович — мы с ним из одного села, говорит он и
то и се, а я — дома помню, людей помню, а как люди жили, что говорили, что у
кого случилось — забыла!
— Нечистая она, наша бабья любовь!.. Любим мы
то, что нам надо. А вот смотрю я на вас, — о матери вы тоскуете, — зачем она вам? И все другие люди за народ страдают, в тюрьмы идут и в Сибирь, умирают… Девушки молодые ходят ночью, одни, по грязи, по снегу, в дождик, — идут семь верст из города к нам.
Кто их гонит,
кто толкает? Любят они! Вот они — чисто любят! Веруют! Веруют, Андрюша! А я — не умею так! Я люблю свое, близкое!
— А я подумал — вот дурак будет
тот,
кто тебя обидит! — заявил Николай, двигая головой.
— Виноват, видишь ли,
тот,
кто первый сказал — это мое! Человек этот помер несколько тысяч лет
тому назад, и на него сердиться не стоит! — шутя говорил хохол, но глаза его смотрели беспокойно.
Нужно уничтожать
того,
кто мешает ходу жизни,
кто продает людей за деньги, чтобы купить на них покой или почет себе.
— Еще поспорим! Ты играй на своей сопелке — у
кого ноги в землю не вросли,
те под твою музыку танцевать будут! Рыбин верно сказал — мы под собой земли не чувствуем, да и не должны, потому на нас и положено раскачать ее. Покачнем раз — люди оторвутся, покачнем два — и еще!
День становился все более ясным, облака уходили, гонимые ветром. Мать собирала посуду для чая и, покачивая головой, думала о
том, как все странно: шутят они оба, улыбаются в это утро, а в полдень ждет их —
кто знает — что? И ей самой почему-то спокойно, почти радостно.
— Нет, нам молодых бросать не надо! Они стали разумнее нас, они живут смелее!
Кто болотную копейку отстоял? Они! Это нужно помнить. Их за это по тюрьмам таскали, — а выиграли от
того все!..
Толпа кипела, сквозь нее пробивались к знамени
те,
кто понял его значение, рядом с Павлом становились Мазин, Самойлов, Гусевы; наклонив голову, расталкивал людей Николай, и еще какие-то незнакомые матери люди, молодые, с горящими глазами отталкивали ее…
Мы зовем за собой
тех,
кто верует в победу нашу;
те, которым не видна наша цель, — пусть не идут с нами, таких ждет только горе.
И народ бежал встречу красному знамени, он что-то кричал, сливался с толпой и шел с нею обратно, и крики его гасли в звуках песни —
той песни, которую дома пели тише других, — на улице она текла ровно, прямо, со страшной силой. В ней звучало железное мужество, и, призывая людей в далекую дорогу к будущему, она честно говорила о тяжестях пути. В ее большом спокойном пламени плавился темный шлак пережитого, тяжелый
ком привычных чувств и сгорала в пепел проклятая боязнь нового…
Они слушали ее молча, подавленные глубоким смыслом простой истории человека, которого считали скотом и который сам долго и безропотно чувствовал себя
тем, за
кого его считали.
Мать слушала, смотрела, и еще раз перед нею во
тьме сверкнул и лег светлой полосой путь Павла и всех, с
кем он шел.
— Мне с вами хорошо. Смотрю на вас и думаю — может, эти возместят за
тех,
кого ограбили, за народ, убитый для жадности…
Слова не волновали мать, но вызванное рассказом Софьи большое, всех обнявшее чувство наполняло и ее грудь благодарно молитвенной думой о людях, которые среди опасностей идут к
тем,
кто окован цепями труда, и приносят с собою для них дары честного разума, дары любви к правде.
— Видно — уж всем они сыты и тошно им! Знаю я — земский начальник один заставлял мужиков лошади его кланяться, когда по деревне вели, и
кто не кланялся,
того он под арест сажал. Ну, зачем это нужно было ему? Нельзя понять, нельзя!
— Может быть, я говорю глупо, но — я верю, товарищи, в бессмертие честных людей, в бессмертие
тех,
кто дал мне счастье жить прекрасной жизнью, которой я живу, которая радостно опьяняет меня удивительной сложностью своей, разнообразием явлений и ростом идей, дорогих мне, как сердце мое. Мы, может быть, слишком бережливы в трате своих чувств, много живем мыслью, и это несколько искажает нас, мы оцениваем, а не чувствуем…
— А в середине люди, которые лижут руки
тем,
кто рожи бьет, и сосут кровь
тех, чьи рожи бьют, — вот середина!
Там, за стеной, знают время, когда это будет сделано, попросят уголовных устроить шум или сами устроят, а
те,
кому надо, в это время по лестнице через стенку — раз, два — готово!
— Разве так судят? — осторожно и негромко начала она, обращаясь к Сизову. — Допытываются о
том — что
кем сделано, а зачем сделано — не спрашивают. И старые они все, молодых — молодым судить надо…
То, что говорил сын, не было для нее новым, она знала эти мысли, но первый раз здесь, перед лицом суда, она почувствовала странную, увлекающую силу его веры. Ее поразило спокойствие Павла, и речь его слилась в ее груди звездоподобным, лучистым
комом крепкого убеждения в его правоте и в победе его. Она ждала теперь, что судьи будут жестоко спорить с ним, сердито возражать ему, выдвигая свою правду. Но вот встал Андрей, покачнулся, исподлобья взглянул на судей и заговорил...
Вдруг их окружило человек десять юношей и девушек, и быстро посыпались восклицания, привлекавшие людей. Мать и Сизов остановились. Спрашивали о приговоре, о
том, как держались подсудимые,
кто говорил речи, о чем, и во всех вопросах звучала одна и
та же нота жадного любопытства, — искреннее и горячее, оно возбуждало желание удовлетворить его.
— Как только найду кого-нибудь,
кто бы взял мою работу. Ведь я тоже жду приговора. Вероятно, они меня тоже в Сибирь, — я заявлю тогда, что желаю быть поселенной в
той местности, где будет он.
— Неверно! — ответил доктор. — Мы себя бережем, должны беречь! И очень ругаем
того,
кто бесполезно тратит силу свою, да-с! Теперь вот что — речь вы получите на вокзале…
— За что судили сына моего и всех,
кто с ним, — вы знаете? Я вам скажу, а вы поверьте сердцу матери, седым волосам ее — вчера людей за
то судили, что они несут вам всем правду! Вчера узнала я, что правда эта… никто не может спорить с нею, никто!
Неточные совпадения
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери
кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Чудно все завелось теперь на свете: хоть бы народ-то уж был видный, а
то худенький, тоненький — как его узнаешь,
кто он?
Хлестаков. Ну, нет, вы напрасно, однако же… Все зависит от
той стороны, с которой
кто смотрит на вещь. Если, например, забастуешь тогда, как нужно гнуть от трех углов… ну, тогда конечно… Нет, не говорите, иногда очень заманчиво поиграть.
Конечно, если он ученику сделает такую рожу,
то оно еще ничего: может быть, оно там и нужно так, об этом я не могу судить; но вы посудите сами, если он сделает это посетителю, — это может быть очень худо: господин ревизор или другой
кто может принять это на свой счет.
Трудись!
Кому вы вздумали // Читать такую проповедь! // Я не крестьянин-лапотник — // Я Божиею милостью // Российский дворянин! // Россия — не неметчина, // Нам чувства деликатные, // Нам гордость внушена! // Сословья благородные // У нас труду не учатся. // У нас чиновник плохонький, // И
тот полов не выметет, // Не станет печь топить… // Скажу я вам, не хвастая, // Живу почти безвыездно // В деревне сорок лет, // А от ржаного колоса // Не отличу ячменного. // А мне поют: «Трудись!»