Неточные совпадения
И, цепко хватаясь за каждую возможность разрядить
это тревожное чувство, люди из-за пустяков бросались друг на друга с озлоблением зверей.
Изредка в слободку приходили откуда-то посторонние люди. Сначала они обращали на себя внимание просто тем, что были чужие, затем возбуждали к себе легкий, внешний интерес рассказами о местах, где они работали, потом новизна стиралась с них, к ним привыкали, и они становились незаметными.
Из их рассказов было ясно: жизнь рабочего везде одинакова. А если
это так — о чем же разговаривать?
Но иногда некоторые
из них говорили что-то неслыханное в слободке. С ними не спорили, но слушали их странные речи недоверчиво.
Эти речи у одних возбуждали слепое раздражение, у других смутную тревогу, третьих беспокоила легкая тень надежды на что-то неясное, и они начинали больше пить, чтобы изгнать ненужную, мешающую тревогу.
Матери было приятно видеть, что сын ее становится непохожим на фабричную молодежь, но когда она заметила, что он сосредоточенно и упрямо выплывает куда-то в сторону
из темного потока жизни, —
это вызвало в душе ее чувство смутного опасения.
Потом пришли двое парней, почти еще мальчики. Одного
из них мать знала, —
это племянник старого фабричного рабочего Сизова — Федор, остролицый, с высоким лбом и курчавыми волосами. Другой, гладко причесанный и скромный, был незнаком ей, но тоже не страшен. Наконец явился Павел и с ним два молодых человека, она знала их, оба — фабричные. Сын ласково сказал ей...
Матери казалось, что он прибыл откуда-то издалека,
из другого царства, там все живут честной и легкой жизнью, а здесь — все чужое ему, он не может привыкнуть к
этой жизни, принять ее как необходимую, она не нравится ему и возбуждает в нем спокойное, упрямое желание перестроить все на свой лад.
— Надо, Андрей, ясно представлять себе, чего хочешь, — заговорил Павел медленно. — Положим, и она тебя любит, — я
этого не думаю, — но, положим, так! И вы — поженитесь. Интересный брак — интеллигентка и рабочий! Родятся дети, работать тебе надо будет одному… и — много. Жизнь ваша станет жизнью из-за куска хлеба, для детей, для квартиры; для дела — вас больше нет. Обоих нет!
За фабрикой, почти окружая ее гнилым кольцом, тянулось обширное болото, поросшее ельником и березой. Летом оно дышало густыми, желтыми испарениями, и на слободку с него летели тучи комаров, сея лихорадки. Болото принадлежало фабрике, и новый директор, желая извлечь
из него пользу, задумал осушить его, а кстати выбрать торф. Указывая рабочим, что
эта мера оздоровит местность и улучшит условия жизни для всех, директор распорядился вычитать
из их заработка копейку с рубля на осушение болота.
—
Это — естественно! — воскликнул Егор. — А насчет Павла вы не беспокойтесь, не грустите.
Из тюрьмы он еще лучше воротится. Там отдыхаешь и учишься, а на воле у нашего брата для
этого времени нет. Я вот трижды сидел и каждый раз, хотя и с небольшим удовольствием, но с несомненной пользой для ума и сердца.
— Вот бы, ненько, Весовщикова приласкать вам однажды! Сидит у него отец в тюрьме — поганенький такой старичок. Николай увидит его
из окна и ругает. Нехорошо
это! Он добрый, Николай, — собак любит, мышей и всякую тварь, а людей — не любит! Вот до чего можно испортить человека!
— Э! — кивнув головой, сказал хохол. — Поговорок много. Меньше знаешь — крепче спишь, чем неверно? Поговорками — желудок думает, он
из них уздечки для души плетет, чтобы лучше было править ею. А
это какая буква?
Находку снова приняли на фабрику, он отдавал ей весь свой заработок, и она брала
эти деньги так же спокойно, как принимала их
из рук Павла.
— Пожалуй, поколотит его Николай! — с опасением продолжал хохол. — Вот видите, какие чувства воспитали господа командиры нашей жизни у нижних чинов? Когда такие люди, как Николай, почувствуют свою обиду и вырвутся
из терпенья — что
это будет? Небо кровью забрызгают, и земля в ней, как мыло, вспенится…
Когда им жилось трудно под властью царей, они науськивали черный народ на царскую власть, а когда народ поднимался и вырывал
эту власть
из рук короля, человечки обманом забирали ее в свои руки и разгоняли народ по конурам, если же он спорил с ними — избивали его сотнями и тысячами.
— Знаете? — сказал хохол, стоя в двери. — Много горя впереди у людей, много еще крови выжмут
из них, но все
это, все горе и кровь моя, — малая цена за то, что уже есть в груди у меня, в мозгу моем… Я уже богат, как звезда лучами, — я все снесу, все вытерплю, — потому что есть во мне радость, которой никто, ничто, никогда не убьет! В
этой радости — сила!
Пили чай, сидели за столом до полуночи, ведя задушевную беседу о жизни, о людях, о будущем. И, когда мысль была ясна ей, мать, вздохнув, брала
из прошлого своего что-нибудь, всегда тяжелое и грубое, и
этим камнем
из своего сердца подкрепляла мысль.
Они нас убивают десятками и сотнями, —
это дает мне право поднять руку и опустить ее на одну
из вражьих голов, на врага, который ближе других подошел ко мне и вреднее других для дела моей жизни.
Он ходил по комнате, взмахивая рукой перед своим лицом, и как бы рубил что-то в воздухе, отсекал от самого себя. Мать смотрела на него с грустью и тревогой, чувствуя, что в нем надломилось что-то, больно ему. Темные, опасные мысли об убийстве оставили ее: «Если убил не Весовщиков, никто
из товарищей Павла не мог сделать
этого», — думала она. Павел, опустив голову, слушал хохла, а тот настойчиво и сильно говорил...
— Я не хотел
этого, ты ведь знаешь, Павел. Случилось так: когда ты ушел вперед, а я остановился на углу с Драгуновым — Исай вышел из-за утла, — стал в стороне. Смотрит на нас, усмехается… Драгунов сказал: «Видишь?
Это он за мной следит, всю ночь. Я изобью его». И ушел, — я думал — домой… А Исай подошел ко мне…
Полиция, жандармы, шпионы — все
это наши враги, — а все они такие же люди, как мы, так же сосут
из них кровь и так же не считают их за людей.
— И ты по
этим делам пошла, Ниловна? — усмехаясь, спросил Рыбин. — Так. Охотников до книжек у нас много там. Учитель приохочивает, — говорят, парень хороший, хотя
из духовного звания. Учителька тоже есть, верстах в семи. Ну, они запрещенной книгой не действуют, народ казенный, — боятся. А мне требуется запрещенная, острая книга, я под их руку буду подкладывать… Коли становой или поп увидят, что книга-то запрещенная, подумают — учителя сеют! А я в сторонке, до времени, останусь.
— Мужику не то интересно, откуда земля явилась, а как она по рукам разошлась, — как землю из-под ног у народа господа выдернули? Стоит она или вертится,
это не важно — ты ее хоть на веревке повесь, — давала бы есть; хоть гвоздем к небу прибей — кормила бы людей!..
Снова в уши матери отовсюду,
из окон, со дворов, ползли летели слова тревожные и злые, вдумчивые и веселые. Но теперь ей хотелось возражать, благодарить, объяснять, хотелось вмешаться в странно пеструю жизнь
этого дня.
В конце улицы, — видела мать, — закрывая выход на площадь, стояла серая стена однообразных людей без лиц. Над плечом у каждого
из них холодно и тонко блестели острые полоски штыков. И от
этой стены, молчаливой, неподвижной, на рабочих веяло холодом, он упирался в грудь матери и проникал ей в сердце.
— Извините! — сказала Софья. — Николай тоже всегда говорит мне
это! — И, вынув
из банки окурок, она выбросила его за окно.
К вечеру явился Николай. Обедали, и за обедом Софья рассказывала, посмеиваясь, как она встречала и прятала бежавшего
из ссылки человека, как боялась шпионов, видя их во всех людях, и как смешно вел себя
этот беглый. В тоне ее было что-то, напоминавшее матери похвальбу рабочего, который хорошо сделал трудную работу и — доволен.
«Вот, — живут люди, дружно, спокойно. Не ругаются, не пьют водки, не спорят из-за куска… как
это есть у людей черной жизни…»
В ее квартире была устроена тайная типография, и когда жандармы, узнав об
этом, явились с обыском, она, успев за минуту перед их приходом переодеться горничной, ушла, встретив у ворот дома своих гостей, и без верхнего платья, в легком платке на голове и с жестянкой для керосина в руках, зимою, в крепкий мороз, прошла весь город
из конца в конец.
— Так! — сказал Рыбин, ударив ладонью по столу. — Я
это сразу понял, как увидал тебя, — зачем тебе идти сюда, коли не для
этого? Видали? Сына выбили
из ряда — мать на его место встала!
— И казни ему не было, никакой! — глухо сказал Рыбин. — А надо бы его казнить, — вывести на народ и разрубить в куски и мясо его поганое бросить собакам. Великие казни будут народом сделаны, когда встанет он. Много крови прольет он, чтобы смыть обиды свои.
Эта кровь — его кровь,
из его жил она выпита, он ей хозяин.
— Наступит день, когда рабочие всех стран поднимут головы и твердо скажут — довольно! Мы не хотим более
этой жизни! — уверенно звучал голос Софьи. — Тогда рухнет призрачная сила сильных своей жадностью; уйдет земля из-под ног их и не на что будет опереться им…
Но слишком часто она видела, что все
эти люди как будто нарочно подогревают друг друга и горячатся напоказ, точно каждый
из них хочет доказать товарищам, что для него правда ближе и дороже, чем для них, а другие обижались на
это и, в свою очередь доказывая близость к правде, начинали спорить резко, грубо. Каждый хотел вскочить выше другого, казалось ей, и
это вызывало у нее тревожную грусть. Она двигала бровью и, глядя на всех умоляющими глазами, думала...
— Знаю!.. — ответила ей мать не без гордости. Выйдя
из ворот, она остановилась на минуту, поправляя платок, и незаметно, но зорко оглянулась вокруг. Она уже почти безошибочно умела отличить шпиона в уличной толпе. Ей были хорошо знакомы подчеркнутая беспечность походки, натянутая развязность жестов, выражение утомленности и скуки на лице и плохо спрятанное за всем
этим опасливое, виноватое мерцание беспокойных, неприятно острых глаз.
Переодеваясь в своей комнате, она еще раз задумалась о спокойствии
этих людей, об их способности быстро переживать страшное.
Это отрезвляло ее, изгоняя страх
из сердца. Когда она вошла в комнату, где лежал раненый, Софья, наклонясь над ним, говорила ему...
Радовалась — потому что считала
это делом своего сына, боялась — зная, что если он выйдет
из тюрьмы, то встанет впереди всех, на самом опасном месте.
— Зачем он
это говорит? — тихо воскликнул один
из мужиков у крыльца. Голубоглазый медленно ответил...
Толпа враждебно загудела, закачалась, надвигаясь на станового, он заметил
это, отскочил и выхватил шашку
из ножен.
Мать остановилась у порога и, прикрыв глаза ладонью, осмотрелась. Изба была тесная, маленькая, но чистая, —
это сразу бросалось в глаза. Из-за печки выглянула молодая женщина, молча поклонилась и исчезла. В переднем углу на столе горела лампа.
— Какой толк в
этой работе? Впроголодь живешь изо дня в день все равно. Дети родятся — поглядеть за ними время нет, — из-за работы, которая хлеба не дает.
— У меня — двое было. Один, двухлетний, сварился кипятком, другого — не доносила, мертвый родился, — из-за работы
этой треклятой! Радость мне? Я говорю — напрасно мужики женятся, только вяжут себе руки, жили бы свободно, добивались бы нужного порядка, вышли бы за правду прямо, как тот человек! Верно говорю, матушка?..
— Второй раз сажают — все за то, что он понял божью правду и открыто сеял ее… Молодой он, красавец, умный! Газету — он придумал, и Михаила Ивановича он на путь поставил, — хоть и вдвое старше его Михайло-то! Теперь вот — судить будут за
это сына моего и — засудят, а он уйдет
из Сибири и снова будет делать свое дело…
Ты помнишь, как из-за
этой газеты земский Ваганова трепал?
— У наших ворот стоят шпионы — такую массу бумаги мы не сумеем вынести
из дому незаметно, — а спрятать негде, а я думаю, они снова придут сегодня ночью. Значит, как ни жаль труда — мы сожжем все
это.
— Видите ли, Ниловна,
это вам тяжело будет слышать, но я все-таки скажу: я хорошо знаю Павла —
из тюрьмы он не уйдет! Ему нужен суд, ему нужно встать во весь рост, — он от
этого не откажется. И не надо! Он уйдет
из Сибири.
— Все, которые грамотные, даже богачи читают, — они, конечно, не у нас берут… Они ведь понимают — крестьяне землю своей кровью вымоют из-под бар и богачей, — значит, сами и делить ее будут, а уж они так разделят, чтобы не было больше ни хозяев, ни работников, — как же! Из-за чего и в драку лезть, коли не из-за
этого!
—
Это верно? — крикнул Николай
из комнаты. Мать быстро пошла к нему, не понимая — испуг или радость волнует ее. Людмила, идя рядом с нею, с иронией говорила своим низким голосом...
—
Этих дум не выгонишь
из головы! — тихо сказала мать. — Страшно
это — суд! Как начнут все разбирать да взвешивать! Очень страшно! Не наказание страшно, а — суд. Не умею я
этого сказать…
— Нет, я скажу! Про него идет слух, что он в прошлом году приказчика своего убил из-за его жены. Приказчикова жена с ним живет —
это как понимать? И к тому же он известный вор…
— Вот — почему! — заговорил доктор быстро и неровно. — Вы исчезли
из дому за час до ареста Николая. Вы уехали на завод, где вас знают как тетку учительницы. После вашего приезда на заводе явились вредные листки. Все
это захлестывается в петлю вокруг вашей шеи.
Какой-то молодой человек в коротком пальто с поднятым воротником столкнулся с нею и молча отскочил, взмахнув рукою к голове. Ей показалось что-то знакомое в нем, она оглянулась и увидала, что он одним светлым глазом смотрит на нее из-за воротника.
Этот внимательный глаз уколол ее, рука, в которой она держала чемодан, вздрогнула, и ноша вдруг отяжелела.