Неточные совпадения
Рыбин улыбнулся, —
зубы у него
были белые и крепкие.
И одни утешали, доказывая, что Павла скоро выпустят, другие тревожили ее печальное сердце словами соболезнования, третьи озлобленно ругали директора, жандармов, находя в груди ее ответное эхо.
Были люди, которые смотрели на нее злорадно, а табельщик Исай Горбов сказал сквозь
зубы...
И думала о том, как расскажет сыну свой первый опыт, а перед нею все стояло желтое лицо офицера, недоумевающее и злое. На нем растерянно шевелились черные усы и из-под верхней, раздраженно вздернутой губы блестела белая кость крепко сжатых
зубов. В груди ее птицею
пела радость, брови лукаво вздрагивали, и она, ловко делая свое дело, приговаривала про себя...
Он
был круглый, сытенький и напоминал ей спелую сливу, немного залежавшуюся и уже покрытую пушистой плесенью. Он всегда ковырял в мелких белых
зубах острой желтой палочкой, его небольшие зеленоватые глазки ласково улыбались, голос звучал любезно, дружески.
— Павел сидит, — терпит! Выпустили одного меня! — Он поднял глаза в лицо матери и медленно, сквозь
зубы, проговорил: — Я им сказал —
будет, пустите меня на волю!.. А то я убью кого-нибудь, и себя тоже. Выпустили.
Он уставился острыми глазами в лицо Андрея и ждал, оскалив
зубы. Его пестрое лицо
было неподвижно, а по толстым губам пробегала дрожь, точно он ожег их чем-то горячим.
— Я не знаю! — сказал Весовщиков, добродушно или снисходительно оскаливая
зубы. — Я только про то, что очень уж совестно должно
быть человеку после того, как он обидит тебя.
— Закона, — проклятая его душа! — сквозь
зубы сказал он. — Лучше бы он по щеке меня ударил… легче
было бы мне, — и ему, может
быть. Но так, когда он плюнул в сердце мне вонючей слюной своей, я не стерпел.
Мать внесла самовар, искоса глядя на Рыбина. Его слова, тяжелые и сильные, подавляли ее. И
было в нем что-то напоминавшее ей мужа ее, тот — так же оскаливал
зубы, двигал руками, засучивая рукава, в том жила такая же нетерпеливая злоба, нетерпеливая, но немая. Этот — говорил. И
был менее страшен.
Вечером пришли жандармы. Она встретила их без удивления, без страха. Вошли они шумно, и
было в них что-то веселое, довольное. Желтолицый офицер говорил, обнажая
зубы...
Софья
была уже дома, она встретила мать с папиросой в
зубах, суетливая, возбужденная.
Глаза у него
были светлые и веселые,
зубы мелкие, плотные, голос еще не установился.
— За кражу, за убийство — судят присяжные, простые люди, — крестьяне, мещане, — позвольте! А людей, которые против начальства, судит начальство, — как так? Ежели ты меня обидишь, а я тебе дам в
зубы, а ты меня за это судить
будешь, — конечно, я окажусь виноват, а первый обидел кто — ты? Ты!
Лицо ее, круглое, пухлое, с щеками, покрытыми старческим румянцем, лоснилось после бани; глаза порядочно-таки заплыли, но еще живо светились в своих щелочках; губы, сочные и розовые, улыбались, на подбородке играла ямочка,
зубы были все целы.
Неточные совпадения
— Подлец, до сих пор еще стоит! — проговорил он сквозь
зубы и велел Селифану, поворотивши к крестьянским избам, отъехать таким образом, чтобы нельзя
было видеть экипажа со стороны господского двора.
На бюре, выложенном перламутною мозаикой, которая местами уже выпала и оставила после себя одни желтенькие желобки, наполненные клеем, лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин, может
быть, ковырял в
зубах своих еще до нашествия на Москву французов.
За двойную <цену> мастер решился усилить рвение и засадил всю ночь работать при свечах портное народонаселение — иглами, утюгами и
зубами, и фрак на другой день
был готов, хотя и немножко поздно.
Поцелуи с обеих сторон так
были сильны, что у обоих весь день почти болели передние
зубы.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо
зубов не
было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл
был таков: «А побрал бы тебя черт с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу, что и скряга не в силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «Прошу покорнейше садиться!»