Неточные совпадения
—
Давай возьмем хохла себе в нахлебники? Лучше будет обоим
вам — не бегать друг к другу.
—
Дал бы
вам бог счастья, Андрюша!
—
Вы мне
дайте,
дайте — мне! Уж я устрою, я сама найду ход! Я Марью же и попрошу, пусть она меня в помощницы возьмет! Мне хлеб есть надо, работать надо же! Вот я и буду обеды туда носить! Уж я устроюсь!
— Это хорошо бы! Только стоит ли
вам беспокоиться? Поздно.
Давайте, я сама…
— Устали
вы, мамаша! Давайте-ка ляжем спать! — сказал Егор улыбаясь.
—
Дай господи! — тихо сказала она. — Я ведь чувствую, — хорошо так жить! Вот я
вас люблю, — может, я
вас люблю лучше, чем Пашу. Он — закрытый… Вот он жениться хочет на Сашеньке, а мне, матери, не сказал про это…
— Мама, — сказал Павел, —
вы сходите, принесите книг. Там знают, что
дать. Скажете — для деревни.
—
Вы давали книжки, а — не они!
Вам и в острог идти…
— Прошлялся я по фабрикам пять лет, отвык от деревни, вот! Пришел туда, поглядел, вижу — не могу я так жить! Понимаешь? Не могу!
Вы тут живете —
вы обид таких не видите. А там — голод за человеком тенью ползет и нет надежды на хлеб, нету! Голод души сожрал, лики человеческие стер, не живут люди, гниют в неизбывной нужде… И кругом, как воронье, начальство сторожит — нет ли лишнего куска у тебя? Увидит, вырвет, в харю тебе
даст…
—
Давай помощь мне!
Давай книг, да таких, чтобы, прочитав, человек покою себе не находил. Ежа под череп посадить надо, ежа колючего! Скажи своим городским, которые для
вас пишут, — для деревни тоже писали бы! Пусть валяют так, чтобы деревню варом обдало, — чтобы народ на смерть полез!
— Это надо! — сказал Павел, тряхнув головой. —
Давайте нам материал, мы будем
вам печатать газету…
— Я
вас такой и представляла себе! Брат писал, что
вы будете жить у него! — говорила
дама, снимая перед зеркалом шляпу. — Мы с Павлом Михайловичем давно друзья. Он рассказывал мне про
вас.
— Я не про это, — с лица
вам можно больше
дать. А посмотришь в глаза ваши, послушаешь
вас и даже удивляешься, — как будто
вы девушка. Жизнь ваша беспокойная и трудная, опасная, а сердце у
вас — улыбается.
— Ну, — нам работать надо…
Вы, может, отдохнете? Там, в шалаше, нары есть. Набери-ка им листа сухого, Яков… А ты, мать,
давай книги…
— Мы уйдем! — продолжала она. — Я скоро ворочусь!
Вы дайте Егору столовую ложку вот этого. Не позволяйте ему говорить…
— Да
вы не беспокойтесь, — не больно мне. Он меня ручкой сабли… Ну, и я его тоже — ка-ак
дам палкой! Даже завыл он!..
— Дайте-ка я завяжу
вам лицо-то, — говорила она.
— Я удивляюсь, а любить — нет! Уважаю — очень. Он как-то сух, хотя добр и даже, пожалуй, нежен иногда, но все это — недостаточно человеческое… Кажется, за нами следят?
Давайте разойдемся. И не входите к Людмиле, если
вам покажется, что есть шпион.
— А! так-то, кума! Хорошо, вот брат
даст вам знать! А ты заплатишь мне за бесчестье! Где моя шляпа? Черт с вами! Разбойники, душегубцы! — кричал он, идучи по двору. — Заплатишь мне за бесчестье!
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные
дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с
вами я // Купаюсь, милые друзья!
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И
дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете
вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Я знаю:
дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на
вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне
вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?