Они сразу выдали людям свой грех: Матвей ходил как во сне, бледный, с томными глазами; фарфоровое лицо Палаги оживилось, в глазах её вспыхнул тревожный, но добрый и радостный огонь, а маленькие губы, заманчиво припухшие, улыбались весело и ласково. Она суетливо бегала по двору и по дому, стараясь,
чтобы все видели её, и, звонко хлопая ладонями по бёдрам, вскрикивала...
— Всё-таки это приятно — глупости говорить! Вот тоже я люблю сидеть на окнах, а это считается неприлично. Если бы у меня был свой дом — одна стена была бы вся стеклянная,
чтобы всё видеть. Вы любите город? Я очень люблю: такой он милый и смешной, точно игрушечный. Издали, с поля, дома — как грибы, высыпанные из лукошка на меже…
Неточные совпадения
— Ты одно помни: нет худа без добра, а и добро без худа — чудо! Господь наш русский он добрый бог,
всё терпит. Он
видит: наш-то брат не столь зол, сколько глуп. Эх, сынок!
Чтобы человека осудить, надо с год подумать. А мы, согрешив по-человечьи, судим друг друга по-звериному: сразу хап за горло и
чтобы душа вон!
— Вот, слушайте, как мы ловили жаворонков! — возглашал Борис. — Если на землю положить зеркало так,
чтобы глупый жаворонок увидал в нём себя, то — он
увидит и думает, что зеркало — тоже небо, и летит вниз, а думает — эх, я лечу вверх
всё! Ужасно глупая птица!
— Как же! — с достоинством подтвердил Дроздов. — Очень парадно, по
всем законам! Тут, на суде, жид и понял, что ошибся, даже заплакал и стал просить,
чтобы не судили меня, велели ему молчать, а он ещё да ещё, и — увели его, жалко даже стало мне его! Очень он сокрушался, дурачина, ему,
видишь, показалось, что деньги-то жидовские, что я их на погроме слямзил…
—
Видите ли — вот вы
все здесь, желающие добра отечеству, без сомнения, от души, а между тем, из-за простой разницы в способах совершения дела, между вами спор даже до взаимных обид. Я бы находил, что это совсем лишнее и очень мешает усвоению разных мыслей, я бы просил — поласковей как и
чтобы больше внимания друг ко другу. Это — обидно, когда такие, извините, редкие люди и вдруг — обижают друг друга, стараясь об одном только добре…
— Я позвала вас,
чтобы сказать о Комаровском. Он несчастен и потому зол. Ему хочется
видеть всех смешными и уродливыми. Он любит подмечать в человеке смешное и пошлое. Он смотрит на это как на свою обязанность и своё право…
— Самое же главнейшее и обидное, — продолжал Тиунов, отчётливо, раздельно, точно он свидетельствовал на суде, — и самое опасное то, что
всё это есть тонкая интрига со стороны чужеродных людей: заметивши в русских мелких людях ихнюю склонность к мечтанию и пользуясь стеснённым положением их жизни, хитрые люди внушают самое несбыточное,
чтобы сразу солидный народ и начальство
видели, сколь
все запросы невозможны и даже безумны.
Был момент, когда Клим подумал — как хорошо было бы увидеть Бориса с таким искаженным, испуганным лицом, таким беспомощным и несчастным не здесь, а дома. И
чтобы все видели его, каков он в эту минуту.
Делалось все это, между прочим, и с тою целью,
чтобы все видели, как Малыгины выдают дочь замуж.
По воскресеньям он аккуратно ходил к обедне. С первым ударом благовеста выйдет из дома и взбирается в одиночку по пригорку, но идет не по дороге, а сбоку по траве, чтобы не запылить сапог. Придет в церковь, станет сначала перед царскими дверьми, поклонится на все четыре стороны и затем приютится на левом клиросе. Там положит руку на перила,
чтобы все видели рукав его сюртука, и в этом положении неподвижно стоит до конца службы.
Неточные совпадения
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только,
чтобы производство дела было
все основано на бумагах,
чтобы на словах ничего не было. И как только
увидите, что дело идет к развязке и удобно к решению, старайтесь — не то
чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и так посторонними статьями.
Что же касается до обысков, то здесь, как выражались даже сами товарищи, у него просто было собачье чутье: нельзя было не изумиться,
видя, как у него доставало столько терпения,
чтобы ощупать всякую пуговку, и
все это производилось с убийственным хладнокровием, вежливым до невероятности.
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда в чемодане
все уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда человек не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте,
видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза,
чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.
— Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты
видишь, как я тебя люблю; я
все готов отдать,
чтобы тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее
видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить
все трудности своего положения,
все отчаяние,
все безобразие и
всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить,
чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы
все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал.