Неточные совпадения
— Теперь — на дорогу бы выйти. Хохлы — они зовут дорогу — шлях. Шляются
люди. Ежели всё прямо идти — куда придёшь
в год время? Неизвестно. А
в пять
годов? Того пуще. Никто ничего не знает. А — сидят.
Летом,
в жаркий день, Пушкарь рассказал Матвею о том, как горела венгерская деревня, метались по улице охваченные ужасом
люди, овцы, мычали коровы
в хлевах, задыхаясь ядовитым дымом горящей соломы, скакали лошади, вырвавшись из стойл, выли собаки и кудахтали куры, а на русских солдат, лежавших
в кустах за деревней, бежал во тьме пылающий огнём
человек.
…С лишком сорок
лет прошло с этого утра, и всю жизнь Матвей Кожемякин, вспоминая о нём, ощущал
в избитом и больном сердце бережно и нетленно сохранённое чувство благодарности женщине-судьбе, однажды улыбнувшейся ему улыбкой пламенной и жгучей, и — богу, закон которого он нарушил, за что и был наказан жизнью трудной, одинокой и обильно оплёванной ядовитою слюною строгих
людей города Окурова.
— Я бывал далеко. Пять
лет в кавалерии качался. Пьянство — по кавалерии — во всех городах.
В Ромнах стояли мы — хохлы там, поляки, — ничего понять нельзя! Потом —
в Пинске тоже. Болотища там — чрезвычайно велики. Тоже скушно. Плохо селятся
люди — почему бы? Лезут, где тесно, а зачем? Отслужил —
в пожарную нанялся, всё-таки занятно будто бы.
— Это крышка мне! Теперь — держись татарина, он всё понимает, Шакирка! Я те говорю: во зверях — собаки,
в людях — татаре — самое надёжное! Береги его, прибавь ему… Ох, молод ты больно! Я было думал — ещё
годов с пяток побегаю, — ан — нет, — вот она!
В прошлые
годы Матвей проводил их
в кухне, читая вслух пролог или минеи,
в то время как Наталья что-нибудь шила, Шакир занимался делом Пушкаря, а кособокий безродный
человек Маркуша, дворник, сидя на полу, строгал палочки и планки для птичьих клеток, которые делал ловко, щеголевато и прочно.
Нанимая дворника, он прочитал
в паспорте, что
человек этот — мещанин города Тупого Угла, Алексей Ильич Тиверцев, двадцати семи
лет, поглядел на него и заметил...
— А я на что похож? Не-ет, началась расслойка
людям, и теперь у каждого должен быть свой разбег. Вот я,
в городе Вологде,
в сумасшедшем доме служил, так доктор — умнейший господин! — сказывал мне: всё больше
год от
году сходит
людей с ума. Это значит — начали думать! Это с непривычки сходят с ума, — не привыкши кульё на пристанях носить, обязательно надорвёшься и грыжу получишь, как вот я, — так и тут — надрывается душа с непривычки думать!
Я при его персоне состоял
в мальчиках, было мне тогда
лет пятнадцать, убирал я за ним, доверял он мне письма читать и вообще наблюдал меня хорошо, даже, бывало, грозился: я тебя, дурака,
в люди хочу вывести, и должен ты мне покоряться.
О голоде, ожидаемом
в этом
году, говорит с явной радостью, и по её суждениям выходит так, что чем хуже
человеку, тем это полезней для него.
— Всех — на сорок
лет в пустыню! И пусть мы погибнем там, родив миру
людей сильных…
— Вы, сударь, хуже злого. Злой — он хоть сопротивление вызывает, вы же — никаких чувств, кроме жалости. Жалко вас, и — больше ничего! Русский вы
человек, очень русский! На сорок
лет в пустыню надо вас, таких. И её с вами.
Самым потерянным и негодным
человеком в городе считался
в то время младший Маклаков Никон, мужчина уже за тридцать
лет, размашистый, кудрявый, горбоносый, с высокими взлизами на висках и дерзким взглядом серых глаз.
Я у вас
человек новый, дед мой всего шесть
годов назад
в Обноскове пастухом умер-с, меня здесь чужим считают, и кредита мне нет!
«Отчего ко мне льнут всё такие никчемные, никудышные
люди, как Никон, Тиунов, Дроздов, и эти — нравятся мне, а к деловым
людям — не лежит моя душа, даже к Сухобаеву? Почти четыре
года вертелся я среди них, а что прибыло
в душе, кроме горечи?»
— А мы — бога
в плательщики за нас ставим, и это — взаимный обман! Нет, ты сам, сам заплати! Я тебя пятнадцать
лет пестовал, я тебя думал
в люди ввести чистенько, честно-хорошо, на — живи без труда…
Неточные совпадения
Городничий. Эк куда хватили! Ещё умный
человек!
В уездном городе измена! Что он, пограничный, что ли? Да отсюда, хоть три
года скачи, ни до какого государства не доедешь.
Добчинский. Молодой, молодой
человек;
лет двадцати трех; а говорит совсем так, как старик: «Извольте, говорит, я поеду и туда, и туда…» (размахивает руками),так это все славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но мешает, что
в комнате, говорит, немножко темно».
Хлестаков, молодой
человек лет двадцати трех, тоненький, худенький; несколько приглуповат и, как говорят, без царя
в голове, — один из тех
людей, которых
в канцеляриях называют пустейшими. Говорит и действует без всякого соображения. Он не
в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли. Речь его отрывиста, и слова вылетают из уст его совершенно неожиданно. Чем более исполняющий эту роль покажет чистосердечия и простоты, тем более он выиграет. Одет по моде.
«Скучаешь, видно, дяденька?» // — Нет, тут статья особая, // Не скука тут — война! // И сам, и
люди вечером // Уйдут, а к Федосеичу //
В каморку враг: поборемся! // Борюсь я десять
лет. // Как выпьешь рюмку лишнюю, // Махорки как накуришься, // Как эта печь накалится // Да свечка нагорит — // Так тут устой… — // Я вспомнила // Про богатырство дедово: // «Ты, дядюшка, — сказала я, — // Должно быть, богатырь».
Милон. Это его ко мне милость.
В мои
леты и
в моем положении было бы непростительное высокомерие считать все то заслуженным, чем молодого
человека ободряют достойные
люди.