Неточные совпадения
— Теперь — на дорогу бы выйти. Хохлы — они зовут дорогу — шлях. Шляются
люди. Ежели всё прямо идти — куда придёшь
в год время? Неизвестно. А
в пять
годов? Того пуще. Никто ничего не знает. А — сидят.
Летом,
в жаркий день, Пушкарь рассказал Матвею о том, как горела венгерская деревня, метались по улице охваченные ужасом
люди, овцы, мычали коровы
в хлевах, задыхаясь ядовитым дымом горящей соломы, скакали лошади, вырвавшись из стойл, выли собаки и кудахтали куры, а на русских солдат, лежавших
в кустах за деревней, бежал во тьме пылающий огнём
человек.
…С лишком сорок
лет прошло с этого утра, и всю жизнь Матвей Кожемякин, вспоминая о нём, ощущал
в избитом и больном сердце бережно и нетленно сохранённое чувство благодарности женщине-судьбе, однажды улыбнувшейся ему улыбкой пламенной и жгучей, и — богу, закон которого он нарушил, за что и был наказан жизнью трудной, одинокой и обильно оплёванной ядовитою слюною строгих
людей города Окурова.
— Я бывал далеко. Пять
лет в кавалерии качался. Пьянство — по кавалерии — во всех городах.
В Ромнах стояли мы — хохлы там, поляки, — ничего понять нельзя! Потом —
в Пинске тоже. Болотища там — чрезвычайно велики. Тоже скушно. Плохо селятся
люди — почему бы? Лезут, где тесно, а зачем? Отслужил —
в пожарную нанялся, всё-таки занятно будто бы.
— Это крышка мне! Теперь — держись татарина, он всё понимает, Шакирка! Я те говорю: во зверях — собаки,
в людях — татаре — самое надёжное! Береги его, прибавь ему… Ох, молод ты больно! Я было думал — ещё
годов с пяток побегаю, — ан — нет, — вот она!
В прошлые
годы Матвей проводил их
в кухне, читая вслух пролог или минеи,
в то время как Наталья что-нибудь шила, Шакир занимался делом Пушкаря, а кособокий безродный
человек Маркуша, дворник, сидя на полу, строгал палочки и планки для птичьих клеток, которые делал ловко, щеголевато и прочно.
Нанимая дворника, он прочитал
в паспорте, что
человек этот — мещанин города Тупого Угла, Алексей Ильич Тиверцев, двадцати семи
лет, поглядел на него и заметил...
— А я на что похож? Не-ет, началась расслойка
людям, и теперь у каждого должен быть свой разбег. Вот я,
в городе Вологде,
в сумасшедшем доме служил, так доктор — умнейший господин! — сказывал мне: всё больше
год от
году сходит
людей с ума. Это значит — начали думать! Это с непривычки сходят с ума, — не привыкши кульё на пристанях носить, обязательно надорвёшься и грыжу получишь, как вот я, — так и тут — надрывается душа с непривычки думать!
Я при его персоне состоял
в мальчиках, было мне тогда
лет пятнадцать, убирал я за ним, доверял он мне письма читать и вообще наблюдал меня хорошо, даже, бывало, грозился: я тебя, дурака,
в люди хочу вывести, и должен ты мне покоряться.
О голоде, ожидаемом
в этом
году, говорит с явной радостью, и по её суждениям выходит так, что чем хуже
человеку, тем это полезней для него.
— Всех — на сорок
лет в пустыню! И пусть мы погибнем там, родив миру
людей сильных…
— Вы, сударь, хуже злого. Злой — он хоть сопротивление вызывает, вы же — никаких чувств, кроме жалости. Жалко вас, и — больше ничего! Русский вы
человек, очень русский! На сорок
лет в пустыню надо вас, таких. И её с вами.
Самым потерянным и негодным
человеком в городе считался
в то время младший Маклаков Никон, мужчина уже за тридцать
лет, размашистый, кудрявый, горбоносый, с высокими взлизами на висках и дерзким взглядом серых глаз.
Я у вас
человек новый, дед мой всего шесть
годов назад
в Обноскове пастухом умер-с, меня здесь чужим считают, и кредита мне нет!
«Отчего ко мне льнут всё такие никчемные, никудышные
люди, как Никон, Тиунов, Дроздов, и эти — нравятся мне, а к деловым
людям — не лежит моя душа, даже к Сухобаеву? Почти четыре
года вертелся я среди них, а что прибыло
в душе, кроме горечи?»
— А мы — бога
в плательщики за нас ставим, и это — взаимный обман! Нет, ты сам, сам заплати! Я тебя пятнадцать
лет пестовал, я тебя думал
в люди ввести чистенько, честно-хорошо, на — живи без труда…
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С
летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать
лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? //
В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать:
в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. //
В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, //
В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты,
люди тонут, вязнут, // И
в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Предметом став суждений шумных, // Несносно (согласитесь
в том) // Между
людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, // Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести
годов, // Томясь
в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться не умел.
С каждым
годом притворялись окна
в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым
годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал
в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались
в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука
в подвалах превратилась
в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались
в пыль.
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно
в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже
человек благоразумных
лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок
лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла
в нос, — словом, это было то лицо, которое называют
в общежитье кувшинным рылом.