— Объясни ты мне, Христа ради, что это, как? Вот — ты говоришь — хороший я человек и друг тебе, а ты для меня —
хорошая женщина и друг, и оба мы — русские, а ладу — нет между нами: мной желаемое — тебе не надобно, твои мысли — мне не ясны, — как это вышло?
Неточные совпадения
— Была, да — нет. А тебе надобен присмотр:
женщину надо добрую да
хорошую. Вот я и нашёл…
В нём зажглось истомное желание обнять Палагу, говорить ей какие-то
хорошие, сердечные слова. Выглянув в окно,
женщина сказала...
Ему часто казалось, что, когда постоялка говорит, — слова её сплетаются в тугую сеть и недоступно отделяют от него эту
женщину решёткой запутанных петель.
Хорошее лицо её становилось неясным за сетью этих слов, они звучали странно, точно она говорила языком, не знакомым ему.
Ему казалось, что тут две
женщины: одна
хорошая и милая, с нею легко и приятно, а другая — любит насмехаться и командовать.
— Соткнулся я с
женщиной одной — от всей жизни спасение в ней, — кончено! Нет верхового! Не послала. Города построила новые, людями населила
хорошими, завела на колокольню и бросила сюда вот! Ушла! Стало быть, плох я ей…
— Да. Конечно! Вы ещё встретите
женщину и
лучше меня, — сказала она, с досадой оправляя кофту на груди.
— Ты, чай, знаешь, — говорил он низким, сипловатым тенорком, — отец у нас был
хороший, кроткий человек, только — неделовой и пьющий; хозяйство и торговля у матери в руках, и он сам при нас, бывало, говаривал: «Устя, ты дому начало!» А мать была
женщина рослая, суровая, характерная: она нас и секла, и ласкала, и сказки сказывала.
— Вам бы поискать вдову
хорошую, молодую
женщину, испытанную от плохого мужа, чтобы она оценила вас верной ценой. Такую найти — невелик бы труд: плохих-то мужей из десяти девять, а десятый и хорош, да дурак!
Кожемякин прислушивался к себе, напряжённо ожидая — не явятся ли какие-нибудь мысли и слова, удобные для этой
женщины, недавно ещё приятной ему, возбуждавшей
хорошую заботу о ней, думы о её судьбе. И снова чувствовал — почти видел — что в нём тихо, пусто.
Эта женщина вечно в хлопотах, но
хорошая женщина, уверяю вас… может быть, она бы вам пригодилась, если бы вы были несколько рассудительнее.
— Она очень милая, очень, очень жалкая,
хорошая женщина, — говорил он, рассказывая про Анну, ее занятия и про то, что она велела сказать.
— Глаз его покраснел и как-то странно округлился, выкатился, — торопливо и настойчиво он продолжал: — Если это разнесется — Китаеву и Воронову исключат из гимназии, а они обе — очень бедные, Воронова — дочь машиниста водокачки, а Китаева — портнихи, очень
хорошей женщины!
Неточные совпадения
Она была миловидней, чем красавица;
лучше, чем умна; стройней, воздушней классической
женщины.
У меня есть до тебя просьба: ты будешь нынче у них вечером; обещай мне замечать все: я знаю, ты опытен в этих вещах, ты
лучше меня знаешь
женщин…
— Ну, пусть бы я остался: что из этого? — продолжал он. — Вы, конечно, предложите мне дружбу; но ведь она и без того моя. Я уеду, и через год, через два она все будет моя. Дружба — вещь
хорошая, Ольга Сергевна, когда она — любовь между молодыми мужчиной и
женщиной или воспоминание о любви между стариками. Но Боже сохрани, если она с одной стороны дружба, с другой — любовь. Я знаю, что вам со мной не скучно, но мне-то с вами каково?
Многим
женщинам не нужно ничего этого: раз вышедши замуж, они покорно принимают и
хорошие и дурные качества мужа, безусловно мирятся с приготовленным им положением и сферой или так же покорно уступают первому случайному увлечению, сразу признавая невозможным или не находя нужным противиться ему: «Судьба, дескать, страсти,
женщина — создание слабое» и т. д.
— Ольга!.. Вы…
лучше всех
женщин, вы первая
женщина в мире! — сказал он в восторге и, не помня себя, простер руки, наклонился к ней.