Неточные совпадения
Из круглого выреза конуры, грохнув цепью, вырвался Муругой, — отец крикнул, взмахнул
рукой и окропил лицо сына
тяжёлыми каплями тёплой влаги.
Отец положил на голову ему
тяжёлую мохнатую
руку и необычно ласково заговорил...
Рука его как будто стала ещё
тяжелей.
Матвей снова размахнулся, но заступ увяз в чём-то, вырвался из его
рук,
тяжёлый удар в живот сорвал юношу с земли, он упал во тьму и очнулся от боли — что-то
тяжёлое топтало пальцы его
руки.
Над ним наклонилась Палага, но он не понимал её речи, с ужасом глядя, как бьют Савку: лёжа у забора вниз лицом, парень дёргал
руками и ногами, точно плывя по земле; весёлый, большой мужик Михайло, высоко поднимая ногу,
тяжёлыми ударами пятки, чёрной, точно лошадиное копыто, бухал в его спину, а коренастый, добродушный Иван, стоя на коленях, истово ударял по шее Савки, точно стараясь отрубить голову его тупым, красным кулаком.
Матвей широко распахнул калитку. Палага сунула в
руку ему что-то
тяжёлое, обёрнутое в шерсть.
И замолчал, как ушибленный по голове чем-то
тяжёлым: опираясь спиною о край стола, отец забросил левую
руку назад и царапал стол ногтями, показывая сыну толстый, тёмный язык. Левая нога шаркала по полу, как бы ища опоры,
рука тяжело повисла, пальцы её жалобно сложились горсточкой, точно у нищего, правый глаз, мутно-красный и словно мёртвый, полно налился кровью и слезой, а в левом горел зелёный огонь. Судорожно дёргая углом рта, старик надувал щёку и пыхтел...
Когда стали погружать в серую окуровскую супесь
тяжёлый гроб и чернобородый пожарный, открыв глубочайшую красную пасть, заревел, точно выстрелил: «Ве-еч…» — Ммтвей свалился на землю, рыдая и биясь головою о чью-то жёсткую, плешивую могилу, скупо одетую дёрном. Его обняли цепкие
руки Пушкаря, прижали щекой к медным пуговицам. Горячо всхлипывая, солдат вдувал ему в ухо отрывистые слова...
Он сидел на стуле, понимая лишь одно: уходит! Когда она вырвалась из его
рук — вместе со своим телом она лишила его дерзости и силы, он сразу понял, что всё кончилось, никогда не взять ему эту женщину. Сидел, качался, крепко сжимая
руками отяжелевшую голову, видел её взволнованное, розовое лицо и влажный блеск глаз, и казалось ему, что она тает. Она опрокинула сердце его, как чашу, и выплеснула из него всё, кроме
тяжёлого осадка тоски и стыда.
Кожемякин осторожно пожал
руку Марка и пошёл из сада, встряхивая опустевшей, но странно
тяжёлой головою.
В ушах у неё болтались
тяжёлые старинные серьги, а на
руках были надеты кружевные нитянки без пальцев.
«Опять я захворал», — думал он, прислушиваясь к торопливому трепету сердца, ощущая
тяжёлую, угнетающую вялость во всём теле, даже в пальцах
рук.
Зелёные волны линяли, быстро выцветая, небо уплывало вверх, а тело, становясь
тяжёлым, оседало, опускалось,
руки безболезненно отстали от плеч и упали, точно вывихнутые.
Он быстро подошел ко мне и положил мне на плечо
тяжелую руку. Я с усилием поднял голову и взглянул вверх. Лицо отца было бледно. Складка боли, которая со смерти матери залегла у него между бровями, не разгладилась и теперь, но глаза горели гневом. Я весь съежился. Из этих глаз, глаз отца, глянуло на меня, как мне показалось, безумие или… ненависть.
Неточные совпадения
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было тогда в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился. Ему первому приходилось выпить эту
тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял
руку вверх и произнес громко:
Много опечалились оттого бедные невольники, ибо знали, что если свой продаст веру и пристанет к угнетателям, то
тяжелей и горше быть под его
рукой, чем под всяким другим нехристом.
А Кукубенко, взяв в обе
руки свой
тяжелый палаш, вогнал его ему в самые побледневшие уста.
— Да неужели вы не чувствуете, что во мне происходит? — начал он. — Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте
руку, что-то мешает, как будто лежит что-нибудь
тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко…
Тихо; только раздаются шаги
тяжелых, домашней работы сапог Ильи Ивановича, еще стенные часы в футляре глухо постукивают маятником, да порванная время от времени
рукой или зубами нитка у Пелагеи Игнатьевны или у Настасьи Ивановны нарушает глубокую тишину.