Неточные совпадения
Пальцы дрожали, перо прыгало, и вдруг со лба упала на бумагу капля пота. Писатель горестно ахнул: чернила расплывались,
от букв пошли во все стороны лапки. А перевернув страницу, он увидал, что фуксин прошёл сквозь бумагу и слова «деяния же его» окружились синим пятном цвета тех опухолей, которые появлялись после праздников под глазами рабочих. Огорчённый, он решил не трогать эту тетрадку, спрятал её и сшил
другую.
Он осторожно приподнял голову: в сумраке, недалеко
от него, стояли плотно
друг к
другу Палага и дворник Созонт.
В саду собрались все рабочие, огородницы, Власьевна, — Матвей смотрел на них и молчал, изнывая
от тяжёлого удивления: они говорили громко, улыбались, шутя
друг с
другом, и, видимо, никто из них не чувствовал ни страха, ни отвращения перед кровью, ни злобы против Савки. Над ним посмеивались, рассказывая
друг другу об ударах, нанесённых ему.
Ему казалось, что весь воздух базара пропитан сухой злостью, все пьянеют
от неё и острого недоверия
друг к
другу, все полны страха быть обманутыми и каждый хочет обмануть — словно здесь, на маленькой площади, между пожарною каланчою и церковною колокольнею, в полукруге низеньких торговых рядов, сошлись чуждые
друг другу, враждебные племена.
Матвею нравилось сидеть в кухне за большим, чисто выскобленным столом; на одном конце стола Ключарев с татарином играли в шашки, —
от них веяло чем-то интересным и серьёзным, на
другом солдат раскладывал свою книгу, новые большие счёты, подводя итоги работе недели; тут же сидела Наталья с шитьём в руках, она стала менее вертлявой, и в зелёных глазах её появилась добрая забота о чём-то.
Часто бывало, что та или
другая сторона, отбив
от стенки противников заранее намеченного бойца, обыскивала его и, находя в рукавице свинчатку, гирьку или пару медных пятаков, нещадно избивала пинками нарушителя боевых законов.
Когда оба ряда бойцов сшибались в последний раз, оспаривая победу, и в тесной куче ломали рёбра
друг другу, издавая рёв, вой и свирепые крики, у Матвея замирало сердце, теснимое чувством отчуждения
от этих людей.
Нет, он плохо понимал. Жадно ловил её слова, складывал их ряды в памяти, но смысл её речи ускользал
от него. Сознаться в этом было стыдно, и не хотелось прерывать её жалобу, но чем более говорила она, тем чаще разрывалась связь между её словами. Вспыхивали вопросы, но не успевал он спросить об одном — являлось
другое и тоже настойчиво просило ответа. В груди у него что-то металось, стараясь за всем поспеть, всё схватить, и — всё спутывало. Но были сегодня в её речи некоторые близкие, понятные мысли.
Раньше он знал и все свои думы, было их немного, и были они случайны, бессвязны, тихо придут и печально уйдут, ничего не требуя, не возмущая душу, а словно приласкав её усыпляющей лаской. Теперь же тех дум нет, и едва ли воротятся они; новых — много и все прочно связаны, одна влечёт за собой
другую, и
от каждой во все стороны беспокойно расходятся лучи.
Не идёт из ума старичок: и древен, и не очень уж мудр, а заботится о людях, поучает их, желая добра.
Другие же, в полной силе и обладании умом, бегут куда-то прочь
от людей, где для них веселее и легче.
Он прошёл Русь крест-накрест, и со всем, что я вижу в людях, его речи согласны. Народ непонятный и скучающий — отчего бы это? Максим говорит —
от глупости. Так ли? Дураки и сами весело живут и
другим забавны…»
— Пёс его знает. Нет, в бога он, пожалуй, веровал, а вот людей — не признавал. Замотал он меня — то адовыми муками стращает, то сам в ад гонит и себя и всех; пьянство, и смехи, и распутство, и страшенный слёзный вопль — всё у него в хороводе. Потом пареной калины объелся, подох в одночасье. Ну, подох он, я
другого искать — и нашёл: сидит на Ветлуге в глухой деревеньке, бормочет. Прислушался, вижу — мне годится! Что же, говорю, дедушка, нашёл ты клад, истинное слово, а
от людей прячешь, али это не грех?
— Видите ли — вот вы все здесь, желающие добра отечеству, без сомнения,
от души, а между тем, из-за простой разницы в способах совершения дела, между вами спор даже до взаимных обид. Я бы находил, что это совсем лишнее и очень мешает усвоению разных мыслей, я бы просил — поласковей как и чтобы больше внимания
друг ко
другу. Это — обидно, когда такие, извините, редкие люди и вдруг — обижают
друг друга, стараясь об одном только добре…
Фершал же, видно,
другого толка, он больше молчит да кашляет, спорит — редко, только с Комаровским и всегда
от евангелия.
— Таким образом, женясь на ней, вы спасёте двух хороших людей
от роковой ошибки. Сами же, в лице Дуни, приобретёте на всю жизнь верного
друга.
Но он тотчас оттолкнул
от себя эту мысль, коварно являвшуюся в минуты, когда злоба к Максиму напрягалась особенно туго; а все
другие мысли, ничего не объясняя, только увеличивали горький и обидный осадок в душе; Кожемякин ворочался на полу, тяжело прижатый ими, и вздыхал...
Все
друг с
друга рубахи рвут и даже со шкурой, однако — толку не видно
от этого.
Держим один
другого за шиворот и толчёмся на одном месте, а питаемся не
от плодов и сокровищ земли, а кровью ближнего, а кровь — дрянная, ибо отравлена водочкой-с, да-с!
Широко шагая, пошёл к землянке, прислонившейся под горой. Перед землянкой горел костёр, освещая чёрную дыру входа в неё, за высокой фигурой рыбака влачились по песку две тени, одна — сзади, чёрная и короткая,
от огня,
другая — сбоку, длинная и посветлее,
от луны. У костра вытянулся тонкий, хрупкий подросток, с круглыми глазами на задумчивом монашеском лице.
Сидели в трактире, тесно набитом людьми, окуровский человек исподлобья следил за ними и не верил им: веселились они шумно, но как будто притворно, напоказ
друг другу. В дымной комнате, полной очумелых мух, люди, покрасневшие
от пива, водки и жары, судорожно размахивали руками, точно утопая или собираясь драться; без нужды кричали, преувеличенно хвалили
друг друга, отчаянно ругались из-за пустяков и тотчас же мирились, целуясь громко.
— Бог требует
от человека добра, а мы
друг в
друге только злого ищем и тем ещё обильней зло творим; указываем богу
друг на
друга пальцами и кричим: гляди, господи, какой грешник! Не издеваться бы нам, жителю над жителем, а посмотреть на все общим взглядом, дружелюбно подумать — так ли живём, нельзя ли лучше как? Я за тех людей не стою, будь мы умнее, живи лучше — они нам не надобны…
Так, подкидывая
друг друга, точно на качелях, они сшибались не однажды;
от этого Кожемякину снова стало грустно, оба они перестали казаться ему простыми и ясными.
Он не помнил, как ушёл
от неё, и не помнил — звала ли она его к себе. С неделю сидел он дома, сказавшись больным, и всё старался оправдать себя, но — безуспешно. А рядом с поисками оправданий тихонько поднималась
другая, мужская мысль...
Слушать попа было утомительно, и, когда он заговорил о хлыстах, бегунах и
других еретиках, отпавших
от церкви в тайные секты, — Кожемякин прервал его, спросив...
—
От всеобщей жестокости, и — это надо объявить! А жестокость — со страха
друг пред
другом, страх же — опять
от жестокости, — очень просто! Тут — кольцо! И, значит, нужно, чтобы некоторые люди отказались быть жестокими, тогда — кольцо разорвётся. Это и надо внушить детям.
Но откуда-то из середины зала,
от стола, где сидели Посулов и регент, растекался негромкий, ясный, всё побеждающий голос, в его сторону повёртывались шеи, хмурились лица, напряжённо вслушиваясь, люди останавливали
друг друга безмолвными жестами, а некоторые негромко просили...