Неточные совпадения
Теперь, когда Матвей знал, что мать его ушла
в монастырь, Власьевна стала для него ещё более неприятна, он старался избегать встреч с нею, а разговаривая, не мог смотреть
в широкое, надутое лицо стряпухи. И, не без
радости, видел, что Власьевна вдруг точно сморщилась, перестала рядиться
в яркие сарафаны, — плотно сжав губы, она покорно согнула шею.
— Гляжу я на тебя — ходишь ты тихонький и словно бы не здешний, думаю — уйдёт он за матерью своей, сирота, лишит кого-то счастья-радости любовной! Сбились мы все тут, как зайцы
в половодье, на острове маленьком, и отец твой, и я, и этот человек, и всем нам каждому сиротство своё — как слепота!
Полуоткрыв рот, он присматривался к очертаниям её тела и уже без страха, без стыда, с
радостью чувствовал, как разгорается
в нём кровь и сладко кружится голова.
Он чётко помнит, что, когда лежал
в постели, ослабев от поцелуев и стыда, но полный гордой
радости, над ним склонялось розовое, утреннее лицо женщины, она улыбалась и плакала, её слёзы тепло падали на лицо ему, вливаясь
в его глаза, он чувствовал их солёный вкус на губах и слышал её шёпот — странные слова, напоминавшие молитву...
Вотще и втуне наши пени,
Приидет смерть с косой своей
И
в ярый холод смертной сени
Повергнет
радость наших дней!..
Кажется, что вся эта тихая жизнь нарисована на земле линючими, тающими красками и ещё недостаточно воодушевлена, не хочет двигаться решительно и быстро, не умеет смеяться, не знает никаких весёлых слов и не чувствует
радости жить
в прозрачном воздухе осени, под ясным небом, на земле, богато вышитой шёлковыми травами.
В первый день пасхи он пошёл на кладбище христосоваться с Палагою и отцом. С тихой
радостью увидел, что его посадки принялись: тонкие сучья берёз были густо унизаны почками, на концах лап сосны дрожали жёлтые свечи, сверкая на солнце золотыми каплями смолы. С дёрна могилы робко смотрели
в небо бледно-лиловые подснежники, качались атласные звёзды первоцвета, и уже набухал жёлтый венец одуванчика.
Её тонкие пальцы шевелились, точно играя на невидимых гуслях или вышивая светлыми шелками картины прошлой жизни народа
в Новгороде и во Пскове, глаза горели детской
радостью, всё лицо сияло.
Думаю я про него: должен был этот человек знать какое-то великое счастье, жил некогда великой и страшной
радостью, горел
в огне — осветился изнутри, не угасил его и себе, и по сей день светит миру душа его этим огнём, да не погаснет по вся дни жизни и до последнего часа.
О голоде, ожидаемом
в этом году, говорит с явной
радостью, и по её суждениям выходит так, что чем хуже человеку, тем это полезней для него.
Обрадовался было я, что
в Окурове завёлся будто новый народ, да, пожалуй, преждевременна радость-то. Что нового? Покамест одни слова, а люди — как люди, такие же прыщи: где бы прыщ ни вскочил — надувается во всю мочь, чтобы виднее его было и больней от него. Горбун совершенно таков — прыщ.
К вечеру мысль о женитьбе совершенно пленила его, он рисовал себе одну за другой картины будущей жизни и всё с большей
радостью думал, что вот, наконец, нашёл себе давно желанное место
в жизни — прочное и спокойное.
— И вдруг обнимет сон, как мать родная любимое своё дитя, и покажет всё, чего нет, окунёт тебя
в такие
радости, тихие да чистые, каких и не бывает наяву. Я даже иногда, ложась, молюсь: «Присно дева Мария, пресвятая богородица — навей счастливый сон!»
Уйдя, он надолго пропал, потом несколько раз заходил выпивший, кружился, свистел, кричал, а глаза у него смотрели потерянно, и сквозь
радость явно скалила зубы горькая, непобедимая тоска. Наконец однажды
в воскресенье он явился хмельной и шумный, приведя с собою статного парня, лет за двадцать, щеголевато одетого
в чёрный сюртук и брюки навыпуск. Парень смешно шаркнул ногой по полу и, протянув руку, красивым, густым голосом сказал...
Когда воротился Посулов и привёз большой короб книг, Кожемякин почувствовал большую
радость и тотчас, аккуратно разрезав все новые книги, сложил их на полу около стола
в две высокие стопы, а первый том «Истории» Соловьёва положил на стол, открыв начальную страницу, и долго ходил мимо стола, оттягивая удовольствие.
Не
в силах скрыть
радости и удивления, Кожемякин спросил...
На его жёлтом лице не отражалось ни
радости, ни любопытства, ни страха, ничего — чем жили люди
в эти дни; глаза смотрели скучно и рассеянно, руки касались вещей осторожно, брезгливо; все при нём как будто вдруг уставали, и невольно грустно думалось, глядя на него, что, пока есть такой человек, при нём ничего хорошего не может быть.
«Дети — насельники земли до конца веков, дети Владыки Сущего, бессмертны они и наследники всех деяний наших — да идут же по зову чистых сердец своих
в бесконечные дали времён, сея на земле смех свой,
радость и любовь!
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и
радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и
радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Что ж? Тайну прелесть находила // И
в самом ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то
радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой своей доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом своим.
Зато и пламенная младость // Не может ничего скрывать. // Вражду, любовь, печаль и
радость // Она готова разболтать. //
В любви считаясь инвалидом, // Онегин слушал с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал себя; // Свою доверчивую совесть // Он простодушно обнажал. // Евгений без труда узнал // Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно не новыми для нас.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно,
в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его самого, к неописанной
радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему
в родню.